Сергей Булыга – Бродяга и фея (сборник) (страница 16)

И думал он об этом непрестанно, но, странное дело, петушки, сработанные им, пели все веселей и веселей, а заказов на них становилось все больше и больше.

Но бродягу это не радовало, и вскоре он вновь отказался от ночлега, ушел в ночной лес, развел там костер и принялся ждать фею. Бродяга был полон решимости сказать прекрасной фее о своей любви.

На этот раз фея явилась под утро. Она неслышно подошла к костру, села рядом с бродягой и осторожно тронула его за плечо. Бродяга тут же проснулся, смущенно поприветствовал гостью… и замолчал.

Фея была грустна. Казалось, что-то очень тревожило ее. Она долго молчала, а потом робко спросила:

– Ты хочешь сказать мне свое третье желание?

Но бродяга ничего не ответил. Он почувствовал, что былая решимость покинула его. Кто он такой, бездомный бродяга, чтобы предлагать руку и сердце… И кому?! Нет, лучше молчать и придумать что-нибудь поскромнее.

Но ничего другого бродяга не хотел. Тогда, быть может, сказать все как есть, но не прямо, а как-нибудь иносказательно? Захочет – поймет, а нет – так что поделаешь! И после долгих размышлений бродяга несмело сказал:

– Я… одинок.

– Одинок? – не поверила фея.

– Да. Совсем одинок. И у меня нет никого, – сказал бродяга и стал ждать ответа.

Но ответа он не услышал. Фея осторожно вздохнула… и исчезла.

Оставшись один, бродяга подумал, что так оно, может быть, и к лучшему. Они ведь не пара, это ясно как солнечный день. И, опять же, фея непременно поможет ему. Не так, как он хотел, но все-таки поможет.

Так оно и случилось. На третий день, ближе к полудню, бродяга встретил на дороге девушку. Девушка была очень красива и даже чем-то похожа на фею. А еще… она спросила, кто он такой, и бродяга тут же, при дороге, вырезал если и не самый большой, то уж наверняка самый красивый в своей жизни флюгер. Этот флюгер, как потом оказалось, кроме всех прочих случаев пел еще и к завтраку, обеду и ужину – для этого бродяга встроил в петушка еще одну зубчатку, которая чуяла дым очага.

Но это потом. А поначалу… Девушка взяла флюгер в руки, рассмотрела его со всех сторон и сказала, что петушка нужно обязательно раскрасить. Бродяга согласился. В ближайшем селении они купили множество самых разных красок и две кисточки, обе колонковые. После этого они сели прямо на краю рыночной площади и раскрасили флюгер как можно интереснее. Петух получился красивый и почти как живой, а особенно удачными у него получились глаза и крылья – наверное поэтому флюгер сначала удивленно заморгал, потом бойко захлопал крыльями и закричал во все горло. Но не так, чтоб оглушительно, а очень даже мелодично. Тотчас же со всего рынка сбежались любопытные, стали наперебой хвалить петуха и предлагать за него любую цену. Бродяга и девушка вежливо всем отказали, а вот просто заказы принимали с охотой.

Через три месяца бродяга и девушка обвенчались, а после венчания вошли в свой собственный – для бродяги первый – дом, над которым был поднят их первый разноцветный флюгер.

К тому времени над многими соседними домами вертелись подобные же петушки, а те из соседей, у кого их еще не было, ждали, когда же наступит их очередь и бродяга сделает им такой же амулет. Да, именно амулет, потому что уже было точно замечено: разноцветные живые флюгера приносили в дом мир и согласие. Как это так получалось, бродяга и сам не знал. Тем более, что у него в доме не было особенного счастья.

А ведь поначалу все было хорошо. Жена была красива, умна, добра, она была прекрасная хозяйка и в то же время успевала еще помогать бродяге в его работе. И все же… Шло время, и бродяга стал все чаще ловить себя на мысли, что жена его хоть и похожа на фею, но… она как все, хоть и немного лучше, да и не более того. А фея… Волосы у нее были мягче и голос нежнее. А как она улыбалась! Или грустила… С каждым днем, с каждой ночью бродяга стал все чаще вспоминать свою прекрасную фею. А потом наступило время, когда ни о чем другом кроме феи он думать уже не мог. Бродяга стал медлителен, рассеян и отвечал невпопад, а то и вовсе отмалчивался.

А потом, как-то под утро, бродяга вдруг понял: а ведь женился-то он только потому, что девушка была похожа на фею – по крайней мере так ему тогда казалось. Но теперь, когда он окончательно убедился в том, что это не так, что фея несравненно умнее, добрее, красивее… Тогда зачем все это? Зачем?! Бродяга осторожно, чтоб не разбудить жену, поднялся, оделся, сложил в котомку свой немудрящий инструмент и вышел на крыльцо. Начинало светать, блекли последние звезды. Бродяга вздохнул. И услышал…

– Прости меня!

Бродяга оглянулся. На пороге стояла жена. Лицо у нее было грустное и немножко растерянное.

– Прости меня, – повторила жена. – Я не сумела исполнить твое третье желание. Может, ты скажешь четвертое, и я тогда попробую…

Бродяга отрицательно покачал головой… Но и не двинулся с места. А в это время из-за леса показался самый краешек солнца, и все окрестные флюгера завертели головами, захлопали крыльями и прокричали зарю.

Она

Один человек – не молодой и не старый – служил младшим помощником главного счетовода в торговом доме «Отец и сыновья». Этот торговый дом был славен тем, что вот уже на протяжении последних пятнадцати лет он находился на грани разорения и тем не менее всё это время постоянно ухитрялся платить по закладным, погашать векселя и даже приобретать нужные ценные бумаги, которые, впрочем, через неделю-другую шли за бесценок. Торговых дел как таковых «Отец и сыновья» не вел, а занимался лишь тем, что посредством тройной бухгалтерии спасал свое существование – одних он просил об отсрочке, другим сулил несметные проценты, третьих принимал в долю, четвертых просто бессовестно обманывал… но тем не менее все было тщетно – торговый дом никак не мог получить передышку и заняться собственно коммерческими махинациями. Так что, как сами понимаете, тот самый один человек, о котором я вам рассказываю, работал там не покладая рук. В том доме, в котором он жил, он вставал раньше всех, пудрил парик, чистил башмаки, подкручивал – над свечкой – воском усы, и отправлялся на службу, а вслед ему кричали вторые петухи. На службе он садился за крепкий дубовый стол – четвертый в среднем ряду, – проверял и, где надо, подправлял длинные колонки цифр, принимал досужих и не всегда сдержанных посетителей; одним он улыбался, перед другими краснел…

А краснел он, надо сказать, замечательно: по щекам расплывался завидный румянец, уши становились пунцовыми, речь невнятной, глаза виноватыми. И тут уже всякому, даже самому неискушенному просителю становилось совершенно ясно, что это именно он, этот младший помощник, и есть главный злодей, и что это только из-за него проситель и вязнет в бесконечной россыпи ложных цифр, обещаний, посулов, недомолвок, намеков и просто непорядочных глупостей. А уяснив такое, редкий посетитель не хватался за чугунный чернильный прибор, не метал его в младшего помощника и не кричал непотребные, грубые речи.

И вот как раз из-за этих-то досадных недоразумений нашего младшего помощника из года в год – вот уже на протяжении последних пятнадцати лет – и обходили с повышением по службе.

– Работник-то он неплохой, он хороший работник, даже очень хороший, – говаривал, бывало, главный счетовод. – Но… краснеет! – и в очередной раз вычеркивал бедолагу из заветного списка.

Обидно, что и говорить! А посему младший помощник как только мог боролся со своим пороком. Так, например, он закладывал уши паклей – это чтоб не слышать упреков просителей, – но, на свою беду, он их понимал и без слов, по выражению лиц. Ему бы отвести глаза, отвернуться… Однако делать так было нельзя, ибо проситель мог истолковать это весьма превратно. Не помогала младшему помощнику и пудра, которой он обильно посыпал не только парик, но и щеки. Не спасали и бравые, вощеные усы. Что делать?! Тогда младший помощник попытался было подыскать себе другое место службы, но город, в котором он жил, был небольшой, и все, кому надо, прекрасно знали – этот человек краснеет! А так как не только в «Отце и сыновьях», но и в других торговых домах было довольно такого, из-за чего нетрудно залиться краской, то нашему одному человеку другого места не нашлось, и он остался там, где был – за крепким дубовым столом, четвертым в среднем ряду. С утра до ночи он трудился там не покладая рук. С утра до ночи!

А ночью… он был свободен.

Правда, и здесь были свои трудности. Так, заходя в кофейню, один человек непременно краснел – в карманах у него было негусто, он понимал, что не сможет обрадовать хозяина – и его живо выставляли за дверь. Встречаясь с приятелями, которых, кстати, у него с годами становилось все меньше и меньше, один человек краснел еще гуще, потому что предполагал, какого они о нем мнения. Приятели – те толковали смущение одного человека по-своему и как могли избегали его. Ну а уж как он краснел при встрече с дамами, думая, что они знают, о чем он думает, глядя на них, тут я вам и передать не могу.

Вот почему все свои свободные ночи один человек и проводил в своем скромном жилье – тесной каморке под самой крышей. Табурет, подоконник, парик под голову и одеяло – карта мира, наклеенная на холст – вот и вся его мебель. И время – от заката до рассвета. Предостаточно времени, даже с излишком. А короталось это время всегда одинаково: один человек подставлял табурет к подоконнику, садился и думал, глядя на небо, на звезды, на луну. Небо было непроглядное, звезды – маленькие, тусклые, ну а луна… Луна краснеть не заставляла, и младший помощник чувствовал себя прекрасно. Он мечтал…