Сергей Буданцев – Саранча (страница 97)
Дальше Рудаков заявлял о желании уйти. Он написал и в Москву, в Научно-исследовательский институт силикатов, не ожидая благоприятного ответа: такие дела так не делаются, заочно, да путем официальных заявлений.
Все эти дни Рудаков, впрочем, пользовался радостью спокойного расположения духа. Восходящая волна подымала его. Бессмысленно, полагал он, разбирать, почему живешь с удовольствием. Удалось как-то сбалансировать существование. Теперь, казалось ему, можно, потерпев неуспех на поле брани за ультрафиолетовое стекло, отступить в мирный уют: Розанна, липа, дача «Джинал», зной, размякавший на глазах Мишин, в котором открывались новые черты. Переживания можно тоже держать в запасах воображения и воли, как резервы в тылу. Рудаков отдыхал от тех неопределенных волнений и позывов, которые всегда мешали ему жить полной внутренней жизнью. Они встречались с Лелей, улыбались друг другу, и по этим улыбкам было видно, как она смелеет, но почти не разговаривали. Девочка купила себе широкий красный лаковый пояс. Теперь он только радовался, что мечтает об одной, влечется к другой, сила этого разноречия слила обеих женщин в одно представление лишь для того, чтобы давать возможность помечтать о них, когда устанешь от формул. Так утомленные чтением или мелкой работой глаза отдыхают на ярких цветосочетаниях. Рудаков тонко разграничивал внешний и внутренний труд. Лаборатория, завод, заседания, «внешний» труд имели собственную инерцию, которую не могла разрушить усталость от бессонной ночи, потому что Рудаков и после бессонной ночи выходил на работу, розовый и свежий, как юноша. Но внутренний труд обдумывания и сосредоточения на одной идее, когда прислушиваешься к еле заметной вибрации внутри, ловишь тень мысли, – это тонкое проникновение в капризный аппарат изобретающего мозга легко подавалось и угасало под дуновением суеты. Сосредоточенность на внутреннем слетала с первого плана сознания, оставались угрызение от бесплодного существования и страх близости конца. Теперь его идеи усложнились. Неразрешенные трудности с ультрафиолетовым стеклом поставили дополнительную задачу: сделать это стекло и небьющимся.
Он пока никому не проронил ни слова о дерзком замысле.
Что-то смутно мерещилось совсем на другом пути: целлюлоза, кинопленка, коллоидные размолы, дающие пластмассы крепче стали. Пока – мечты, не более определенные, чем мечты любого начитавшегося «Науки и техники» обывателя…
Однажды Леля явилась к нему в комнату со своим ведром и щеткой, но в белом платье, в белых резиновых туфлях и в носочках.
– Что это вы стали возиться с пылью без фартука? –
спросил он.
– Видите, новый ремень купила. Красный. Для вас, –
задорно ответила она.
«Нет, дальше, дальше от нее». Его пугали сейчас эти легко сдающиеся женские сердца. То, что он не встречался с Розанной, наполняло его предвкушением удовольствия встретить ее, и этого было вполне достаточно.
– Ухаживаете за Розанной Яковлевной? – спрашивал он
Мишина.
– И не без успеха, великолепный Виталий Никитич, –
отвечал тот, и его дряблые щеки розовели. – А вы все парите в святых областях чистого знания? По принципу:
«Заменим водку книгой».
Рудаков беззлобно смеялся, и они расставались. Мишин отправлялся в парк, где непременно находил случай пристать к Розанне Яковлевне, их уже привыкли видеть вдвоем. Розанна жила в гневе и в тоске, поскольку могли застаиваться в ее деятельной натуре эти чувства. Рудаков бросил ее или хочет бросить. Она только не знала ради кого. Ей нужны были осязательные причины поступков, а собственный опыт ей подсказывал, что Рудаков умел превосходно скрывать свои увлечения от посторонних взглядов, весь их роман протекал очень таинственно. Она радовалась Мишину, потому что Мишин всегда приносил какое-нибудь сообщение о Виталии Никитиче. На первый взгляд оно казалось успокоительным.
– Трудится наш уважаемый друг. Даже со мной разговаривает мало. Он, знаете, когда и говорит, то и тогда немного извлечешь из него откровенностей. Скрытный человек.
– Скрытные люди горды и изменчивы, – говорила Розанна.
И Мишин поймал эти слова. Эта красивая и житейская самоуверенная женщина принадлежала к разряду самолюбивых и подозрительных существ. Часто Мишин смотрелся в нее, как в зеркало. Они оба знали судорогу стыда при мысли, что совершили неловкость. Внимательный глаз прохожего пугал их, и каждый думал про себя: не смешны ли они и вместе и по отдельности. И каждый из них дал бы разрезать себя на куски, но не открыл бы этого подозрения.
И у Мишина хватило ума и наблюдательности не только заметить эту родственную черту в Розанне, но и сделать свои выводы..
– Виталий Никитич насмешлив, – говорил он. – Для него нет ничего святого. Ради красного словца не пожалеет никого.
Щеки Розанны бледнели. «Пьяная, она сделает все, что угодно, – думал Мишин. – Наверное Виталий Никитич взял ее пьяную». Он зазывал ее в кабачки, но она отказывалась от тяжелых кушаний и кахетинского: нет, ей надо похудеть, соблюдать диету. «Практична!» Она ела мороженое, он – шашлык. Розанна смотрела на него, как он мелкими кусками клал в рот мясо, жевал, складывая рот узелком, и с удовольствием думала, что ни капли не боится этого человека. «Свой в доску!» Им было удобно друг с другом, но когда она оставалась одна, то почти не вспоминала о нем и очень много размышляла о Рудакове. Ей было вредно уединение, она часто плакала и сама не могла сказать о чем.
От злости, вероятно. А ей надо было худеть и поправлять нервы. Рудаков стоял помехой на этом пути.
А Рудаков, сам бы не сказал почему, избегал встречи с
Розанной и иногда думал, что это опасение чисто телесного расхода. И дождался, что встречи наедине сделались почти невозможны. К Розанне приехала золовка, про которую
Рудаков знал по разговорам, что она – старая ведьма, страшная сплетница и устраивает ад из жизни Розанны с мужем. Они встретились у бювета четвертого номера, перед обедом. С Розанной выступала «старая ведьма». Это была свежая, приземистая женщина с толстыми ляжками, про которые она никак не могла забыть, что они были когда-то молоды, желанны и отзывчивы. Ее полнота еще скрывала возраст и одновременно служила признаком возраста, как распустившиеся щеки Мишина. Ее жир уже казался салом. Но она не желала сдаваться перед красотой
Розанны и приближающейся старостью. Ее облекал сливочного цвета шерстяной костюм, элегантный, – он противоречил кавказскому полдню. Розанна познакомила их.
– Это – товарищ Рудаков, Виталий Никитич, знаменитый инженер, а это моя бельсер, Клавдия Ивановна.
И поднялся разговор столь неестественный, с бесконечными задержками, с переходами от погоды к курортной скуке, что Рудаков понял: Розанна действительно жила в мещанском аду. Там, в полутора комнатах на пятерых, все кричали, ругались, каждый теснил, чтобы не быть задавленным, и лгали. Лгали когда надо и когда не надо. Лгали разговорами о погоде и поцелуями. Розанне же ее быт представал в такой неестественной напряженности, что даже отдых от него проходил с явлениями отвыкания, вроде тех тяжких и тоскливых борений, когда бросаешь курить.
– Что это вы какой вялый, Виталий Никитич? – спрашивала она. – В компании я видела вас совсем другим.
– Не во всяком обществе можно быть оживленным, –
сказала язвительно Клавдия Ивановна.
Рудаков посмотрел на нее. Комнатный, слишком бледно-розовый румянец на желтоватом лице, странном среди загорелых лиц, был сетью красноватых жилок, теперь проступивших на ее прозрачной, блондинистой коже.
Нос казался остер и слишком мал для раздавшейся площади лица и легко краснел от перемены температуры.
– Ты себе представить не можешь, как я тут обленилась и отвыкла от людей, – говорила Розанна Клавдии Ивановне. – Одна, в тишине, даже странно. Не правда ли, Виталий
Никитич, вы всегда меня видели одну?
Так они мирно втроем шли по аллеям, испещренным солнцем, а на нее легло привычное ярмо: надо все скрывать и как можно больше врать.
Они расстались. Розанна улыбнулась Рудакову глазами и ушла. На смену горячей волне, которую она оставила в нем, его ласкал горячий полдень. «Надо повидаться все-таки», – решил он.
– Видала? – спросила Розанна золовку. – Полный, розовый, очень живой и интересный. Как он тебе понравился?
За ним тут бегает одна курортница, партийка. А он мне не нравится, хоть мы и знакомы, как только я приехала. Ломака, говорит как-то нереально, хотя иногда и красиво, как я люблю. Я люблю красивый разговор. Да и партийка выцарапает за него глаза.