Сергей Бородин – Дмитрий Донской (страница 17)
– Как на рядах-то вечером отплясали, пошли с Топтыгой домой, в преулочке одно дело сдеял.
– Так, так. Каково ж дело?
– Да так… Мелкое…
– Ну?
– Ой, скажу, скажу. Купца приткнул. Выручку взял.
– Много?
– Да так…
– А?
– Всю выручку.
– Поделишься?
– Пусти! Поделюсь.
– Ну, смотри: слово – олово.
Кирилл привстал. Мужик вылез из-под него, разогнулся и помыкнулся было бежать, но рука Кирилла перехватила его. Кирилл стоял, а мужик опять лежал на земле.
– Вона ты какой! А я уж было поверил, хотел тебя в артель к себе взять.
– Неужли взял бы?
– Совсем было хотел, да вижу – лжив человек.
– Возьми, не покаешься.
– Ну-ка, встань!
Мужик поднялся и, все еще робея, заговорил:
– В малиннике у меня… сума-то… Пойдем, что ль! Бери пополам.
– А не много ль тебе останется?
– Нет, давай пополам.
– Ну-ка, давай сперва глянем.
Они пошли к малиннику. Там в примятом логове лежали сума, железный костыль. Нашлась еда. Пересчитали богатство, выходило неплохо, хорошо торговал купец в свой последний день.
– Как же ты утек-то?
– А кто поводыря удерживать станет? Вора имают, а мы и в княжеский терем идем – песни поем.
– Ты что ж, первый раз домекнул?
– Первой. Раньше по малости баловал, ежли заглядится кто.
– И сходило?
– Раз заметили, да на медведя свалил, он, мол, озорник, а я – скромник.
– Веселый ты, я вижу, человек.
– Да малость запечаловался, как ты насел.
– Опять смекаешь уйти?
Мужик задумался. Потом улыбнулся:
– Я тебе истинно, как отцу, скажу: шел и думал – дружка б мне, с кем бы по душам век жить.
– Что ж, посмотрим, каким-то сам ты дружком станешь.
– Не прогневаю.
Так они дальше шли вместе.
Конь сперва опасался зверя. Косил глазом, пофыркивал, прядал ушами. Потом обнюхался, стал терпеть. Медведь был смирен; видно, не мучили, не дразнили сызмалу, теперь ластился к человеку, норовил пригреться около.
На стоянке, когда сели поснедать, медведь, соскучившись, толкнул носом вожака под локоть. Вожак даже выронил ломоть хлеба.
– Что ты, нечистый дух?
Но медведь снова толкнул носом под локоть.
– Не балуй! Поиграть просится, – объяснил он Кириллу.
– А как звать-то тебя?
– Тимошей.
– Ну-ка, Тимоша, поиграй.
– Да я могу, только не смейся.
– А чего ж тогда играть, ежели грех посмеяться?
– Ну, так воля твоя.
Тимоша достал переладец, и нежная, ласковая долгая песенка потекла, словно где-то вдали выговаривали слова, словно пел чей-то нежный далекий голос.
Хорошо звучало в глухом, непроницаемом лесу. Конь пасся невдалеке, медведь поплясывал, то оттягивая зад, то размахивая в стороны лапами.
– Хорошо обучен! – похвалил Кирилл.
Зверь, будто утомясь, подошел к хозяину и лег у ног. Тимоша уткнул в него ноги, перестал играть и обернулся к Кириллу:
– А теперь, может, побывальщину послушать желаешь?
– Давай, давай!
– Я тебе новую.
– Ну-ну!
– Сам в Москве перенял.
– Слухаю.
Тимоша начал древний запев о князе Владимире, пир описал и спор гостей, похвальбу богатырскую. Все давно было знакомо Кириллу, и каждый раз простором чистых полей, далью неведомых дорог, задумчивым раздольем мечтаний овевала Кирилла старая песня.
Но вдруг зазвучали гневом и жалобой свежие слова, ворвавшиеся в древнее описание пира: