Сергей Борисов – Понять Молдову. Записки странствующих социологов (страница 17)
Ценность телесности распространяется и на другие нужды тела. На комфортное жилье, на одежду, на предметы быта и обихода. В casa mare обязательно стоит кровать, застеленная прекрасным, тонким, вышитым бельем, или хотя бы выставлены на обозрение гостя большие мягкие подушки.
Молдаване всегда модно одеты. Качество одежды определяется достатком человека, но житель Молдовы почти в любом случае одет модно и по возможности богато.
Ценность телесности – базовая и ведущая ценность для молдаван. Эта ценность спасла людей от смерти в годы разорений, войн, грабежей, она заставляла их работать до седьмого пота, работать через силу, спасая себя и свое потомство. Она выводила из от горя и отупения, в которое впадает разоренный человек. Мотивируемые ею молдаване вновь и вновь сажали, подрезали, окучивали и собирали.
Опять же, именно она служит бытовому накопительству, на ней стоят молдавские погреба с вином и соленьями, которые есть в любом доме, самом бедном и самом богатом. Точнее, чем богаче дом, тем больше погреб, а не наоборот, как в России. В настоящем молдавском доме никто в магазин за вином и закуской не ходит.
Погреб – это песня души молдаванина, болгары и гагаузы соперничают с ним, но нисколько не отстают. Погреб должен быть вырыт и наполнен в любом государстве, где построен дом молдаванина. Инфлакарата рассказала мне историю о женщине, которая уехала в Италию и там стала успешным врачом. Она построила большой дом в престижном пригороде Милана и несказанно изумила всех соседей погребом, в который она их пригласила, наполнив его по всем молдавским правилам. Все соседи недоумевают, зачем она это делает. Она же гордится собой. Она хозяйка, настоящая хозяйка. У нее полный погреб.
(Когда я писала эти строки, мир еще не знал о новом коронавирусе. Когда я редактировала текст, эпидемия в Италии уже унесла жизни нескольких тысяч человек и страна находилась в режиме самоизоляции. В этом контексте я по-новому взглянула на погреб в доме под Миланом.)
Когда я была в гостях у друзей в коттеджном поселке под Кишиневом, который его обитатели называют «местной Рублевкой», мое внимание привлек большой дом с немалым участком возле него. Весь участок был распахан. Виднелся виноградник и хозяйственные постройки.
– Это дом одного силовика на пенсии, – сказали мне друзья. – У него даже трактор небольшой есть.
– И погреб есть?
– А как же? – друзья посмотрели на меня так, как будто я спросила, а есть ли в доме водопровод.
– А зачем ему трактор?
– Он обрабатывает весь участок.
– И кукурузу сажает?
– Да, немного, но сажает.
И зачем человеку, у которого явно есть некий капиталец – а он явно есть, он требуется, чтобы содержать большой дом, – зачем ему заводить такое большое хозяйство? А потом я поняла, что это ему нравится. Ему нравится ранним летним утром садиться за руль трактора. Он чувствует себя спокойно и уверенно в жизни, он знает: что бы ни случилось, голода в его доме не будет. Мамалыга, вино, курочка у него свои. (Когда я редактировала и этот текст в разгар эпидемии, я тоже посмотрела на ситуацию иначе.)
Обычно люди, которые любят поесть, довольно сексуальны. Как ни странно, но яркой чувственности, выраженной сексуальности в молдаванах нет. Хотя я могу ее не чувствовать, не воспринимать их тип эротизма, не считывать сигналы, которые они транслируют.
Когда мы обсуждали этот вопрос с Эксплозией, а она доказывала, что молдаване очень чувственны, то Сергей, и в шутку и всерьез, спросил: «Тогда скажи, почему мне за все это время, что я жил в Молдове, никто ничего ни разу не предложил? Я, как честный человек, скорее всего бы отказался, но почему мне не предложили?» На что Эксплозия с изысканной, но чуть сардонической улыбкой ответила: «Может быть, тебе и предлагали, только ты не понял». «Ах, вот как…» – разочарованно протянул Сергей.
Смеялись мы долго. Нет, я совершенно не ревнива. По крайней мере, до тех пор, пока мне не дают повода. Но теперь я тоже думаю, что могу просто не улавливать молдавской сексуальности и ее примет. Мои приемники не пеленгуют молдавские сигналы. Да, конечно, я бы тоже отказалась, как честная замужняя женщина… А может быть, это и есть ключ к вопросу Сергея? Не предлагали, сразу же улавливая, что это невозможно принципиально?
Хотя вот что еще могу добавить. Продолжая сравнение с моей родиной (а это неизбежно, потому что, воспринимая страну собой, неумолимо начинаю сравнивать с тем, что я привыкла видеть и думать), я начинаю понимать, что, скорее всего, в обыденной жизни людей моей культуры больше, чем в среднем по миру, сексуальной игры. Она, как правило, вовсе не направлена на соитие, а служит укреплению социальных связей и поддержанию социального статуса играющих как значимых в сообществе персон. Это игра в «может быть». В то, что когда-то, в другой раз, в других обстоятельствах другой жизни это могло бы случиться и это могло бы быть прекрасно. Игра важна сама по себе и носит чисто ритуальный характер. Это очень, очень тонкая игра, в нее играют взглядами, взмахами ресниц, поворотом и наклоном головы, тембром голоса и совсем немного – словами.
Но мне ни разу не пришлось наблюдать ничего подобного в Молдове. Или я не видела, не умела заметить ее. Но, может быть, все-таки ее нет, потому что, если это так, становится ясным, почему молдавские женщины обязаны ухаживать за собой так тщательно и выглядеть каждый день так, как будто собираются на прием к королеве. Потому что они вынуждены ждать, пока ими заинтересуются. Они должны непрерывно посылать очень ясный и предельно четкий сигнал. Взмах ресниц и улыбка уголками рта им не в помощь.
Мне вспомнился наш давнишний разговор с Элеватией. Хотя она и румынка, но ее отец из молдавской части Румынии. Как-то раз Элеватия разговорилась о своей личной жизни и пожаловалась на одиночество и отсутствие физической близости. Она очень привлекательна, на мой взгляд, у нее очень правильное лицо и нежная кожа. Низ у нее тяжеловат, но, как сказала моя мама, «она с ним так ловко управляется, что это ее ничуть не портит». Она хорошо движется, и она остроумна. И еще, она работает с людьми, среди которых вполне мог оказаться кто-то, кто был бы счастлив провести с ней время.
Я была в недоумении после такого заявления. Мы, понизив голос и наклонив головы друг к другу, стали разбирать ее возможности, и она самым подробным образом разъяснила мне, что их у нее нет. Главным препятствием было то, что она не могла послать проясняющий ситуацию, призывный, но ни к чему не обязывающий ее, вежливый и ободряющий запрос-сигнал. Она не умела…
Сексуальность – это ощущение себя в мире, единение с ним, непрерывно самовоспроизводящимся в любви к себе. Это чувство достоинства и права на самовоспроизводство себя и своей персоны, своего голоса, своих движений, своих мыслей в мире. Это «я», которое разворачивается вовне, готовое и принять, и отдать.
«
Женщины же, напротив, стали уверять меня, что молдавские мужчины очень, очень и очень сексуальны. Особенно если они наполовину украинцы. Но уверяли они меня так упорно, что только укрепили мое сомнение. Тем более что они не разу не сказали о себе и о своей сексуальности, что было бы логичным продолжением ответа на вопрос. О себе они молчали изо всех сил.
Телесность молдаванина довольно эгоистична. Это крестьянская культура, в ней много конкуренции с соседом и родственником, с братом и шурином. В чувственности же кроме уверенности и доверия всегда есть щедрость.