Сергей Борисов – Искатель, 2004 №4 (страница 32)

Вера вздохнула и заинтересовалась заусенцем на пальце.

На пути парочки возник сельский пруд. Там были мостки, на которых обычно бабы стирают белье, дети ловят рыбу, а собаки лают на уток, но в этот момент там никого не оказалось, и Коротков с Верой остановились на мостках. Коротков на мгновение представил, что это река или озеро, что на мостках можно сидеть, не боясь испачкаться, что вода чистая и прозрачная, а за горизонт садится огромное золотоликое солнце, и вообще, что это чудное место для того, чтобы целоваться, и для всего остального тоже.

Но это был сельский пруд, заросший ряской и пахнущий тиной, с водой, в которой плавали бесчисленные зеленые комочки, с покрытыми плесенью грязными мостками, на которых блестели остатки рыбьей чешуи и белела высохшая мыльная пена. Золотоликое солнце даже не думало садиться за горизонт, а довольно неэтично струило плавящие кожу лучи из самого зенита; и уж конечно, это место было не такое укромное, как первые два. Подавив тяжелый вздох, Коротков повел Веру дальше.

Но дальше уже была станция, и у подъема на платформу они остановились. В мозгу Короткова, опьяневшем от насыщенной гормонами крови, которую учащенно бившееся сердце гоняло кругами по организму, как тренер гоняет спортсменов на сборах, созрел дикий план зайти на второй круг по маршруту станция — роща — изгородь, но Вера помешала его осуществлению.

— Болван ты, Коротков, — сказала она равнодушно. — Болван и Мямля.

— Нам помешали, — начал оправдываться Коротков. — Мы же не могли…

— Могли. Я лично могла, — сказала Вера. — Так что помешали не нам, а тебе. Значит, ты и виноват. Мямля.

Она поднялась на платформу и вошла в подъехавший поезд. Коротков побежал следом и остановился напротив нее, стоящей в тамбуре с сигаретой в руке. Он остановился на платформе, размышляя, что же ему делать. Прыгнуть в вагон, поехать вместе с ней? Или вытащить ее из вагона? «К черту все! — подумал он. — Схвачу ее, утащу в лес, и там…» Двери закрылись перед ним.

Он еще какое-то время смотрел на Веру сквозь запыленное стекло. Потом, когда поезд тронулся, слой пыли забликовал в лучах солнца, и Вера скрылась из виду. Поезд стремительно набрал ход, и Коротков остался на платформе один. Он прекрасно понимал, что, даже если и поедет за Верой на следующем поезде, никогда ее уже не догонит. А если она опять сойдет с поезда, он не будет знать, на какой станции.

Он оперся на ограждение платформы и посмотрел на лежащий ниже насыпи железной дороги поселок с его рощей и прудом. Вдруг защемило под сердцем — захотелось побежать на то место, где чуть было не осуществились его надежды обрести любовь, счастье и весь комплект земных удовольствий. Он тоскливо посмотрел на мостки, на которых они с Верой почти поцеловались. Отвернулся. Подставил лицо ветру, которому наконец-то надоело играть с грозовыми тучами, гуляющими над станцией и полотном «железки».

Садясь в поезд, Коротков был уже спокоен. Он, вообще говоря, не очень сожалел о том, что расстался с Верой. Ну, не получилось и не получилось, в конце концов у него есть другая девушка в Городе. Подумаешь, бросила. Вернется, так уже было. Вернется, когда кончатся деньги. А эта Вера — кто ее знает, что она за человек? Может, с ней все было бы намного сложнее.

Так что Коротков даже и не думал о Вере, сидя в вагоне трясущейся по полотну электрички. Он думал о том случае, когда к нему подошла девушка в летнем кафе, и вот об этом случае он действительно жалел. Потому что за ним угрюмой толпой стояли многие другие упущенные возможности, к которым сегодня добавилась еще одна.

Коротков сел, подперев скулу кулаком, и стал смотреть на мелькавшие за окном пейзажи, одинаковые до безобразия. Когда поезд останавливался, за окном появлялись люди. Одни из них садились в поезд, другие выходили. Коротков бездумно разглядывал людей, которые казались жутко решительными и целеустремленными, судя по тому, с какой решительностью они входили и выходили из вагона — некоторые по нескольку раз. Продавцы-разносчики тянулись через вагон нескончаемой чередой, как цепочка фонарей на автостраде. Неожиданно Коротков увидел девочку.

Девочка была совсем маленькая — лет пяти или четырех, у нее в волосах были какие-то бантики, а платьице в мелкую серую клетку, а может даже, в горошек, но тоже очень мелкий. Девочка стояла одна на перроне и, надувшись, смотрела перед собой. «Родителей потеряла», — решил Коротков.

Короткое был в меру сентиментален. То есть он когда-то плакал над участью Му-му, искренне переживал смерть принцессы Дианы и сочувствовал трехмесячному ребенку, выпавшему на полном ходу из машины, мчавшейся по Ленинградскому шоссе. Но его оставляла совершенно равнодушным судьба миллионов людей, умирающих от голода в Африке и Индонезии.

Поэтому он вновь вскочил со своего места и выбежал из вагона. Девочка стояла одна среди спешащих по своим делам взрослых. Коротков подумал, что в его возрасте уже было бы неплохо иметь детей, и хотя их пока некуда девать — на съемной-то квартире, — но Коротков знал, что квартира у него скоро будет своя собственная, без тараканов и дурных соседей (эта мысль, как можно заметить, рефреном проходила через все его размышления — ведь нужно же человеку иметь собственный дом).

Не то что бы ему хотелось, чтобы эта девочка была его дочкой. Не то что бы ему вообще хотелось, чтобы у него была дочка. Но он вообразил себе на минуту, что у него уже есть дочка, похожая на эту девочку, и подумал, что это было бы неплохо. Он подошел к девочке, присел перед ней на корточки, улыбнулся самой широкой на свете улыбкой и спросил:

— Привет, малышка. Ты маму потеряла? Не бойся, все будет хорошо. Как тебя зовут?

Девочка молчала. Молчала и смотрела на Короткова глазами-бусинками. При этом она деловито ковыряла пальчиком в носу, а в свободной руке сжимала фантик от конфеты, следы которой виднелись на щеке. Коротков умилился, но потом вспомнил, что это не его ребенок, и ему стало немного неприятно. Он сказал, уже не так сюсюкая:

— Так ты потерялась? Давай я тебя отведу к начальнику станции, и мы найдем твоих папу и маму.

— Не надо никого искать, — раздался у него над головой сварливый неприятный голос.

Коротков поднял глаза и наткнулся на злобный взгляд какой-то цыганки, неумытой и замотанной в пестрые тряпки.

— Я — мама, — объяснила цыганка. — Тебе чего надо? Ты что к ребенку пристал? А ну вали отсюда, пока милицию не позвала!

Коротков встал, удивленно посмотрел на девочку, потом на цыганку и попятился. Пятясь, он натолкнулся на кого-то — это был цыган с золотыми зубами. Коротков отскочил от него и поспешно залез в поезд, который не спешил уходить с перрона. Он отметил, что цыгане растворились в толпе, а девочка осталась стоять, как стояла. Когда двери закрылись и поезд тронулся, Коротков справился с удивлением и сообразил проверить бумажник. Бумажника, само собой, не оказалось.

Там было-то всего рублей двести и пара ненужных визиток — Коротков, стреляный воробей, все ценное носил в кармане брюк, памятуя о том, как он потерял бумажник, а в придачу часы и кожаную куртку, возвращаясь домой после выпускного вечера. Но сам факт вызвал беспредельное возмущение. Впрочем, оно быстро погасло, едва Коротков сел у открытого окна, пропускавшего в вагон холодный ветер, несущий с собой капли дождя Поезд догонял грозу, а может, гроза догоняла поезд.

Коротков решил, что не будет обращаться в милицию, черт с ними, с двумястами рублями. Куда больше он переживал за девочку — она наверняка была не из цыган, возможно даже, что ее украли и теперь использовали для мошенничества. Коротков пожалел, что не проявил твердости с этими цыганами. Стоит заметить, что ему не в первый раз приходилось жалеть об отсутствии твердости, но никогда — о ее избытке.

Напротив Короткова сидел старичок, который все пытался завязать с ним беседу, но Коротков отвечал односложно и невпопад. У старичка было удивительно жизнерадостное лицо и короткий задорный нос, отчего к нему сразу вспыхивала неприязнь — ну как можно быть таким жизнерадостным, когда живешь восьмой десяток? Еще у него были красные слезящиеся глаза, которые он поминутно протирал платочком. Вскоре он так достал Короткова, что тот вышел в тамбур.

Конечно, Коротков знал, что когда-нибудь состарится, но не до такой же степени! Уж во всяком случае, он не будет таким противно жизнерадостным старикашкой. «Интересно, с чего бы это веселость в стариках кажется такой неприглядной?» — подумал Коротков. Он не смог ответить на этот вопрос.

Неожиданно в тамбур ввалились четверо. Трое из них, одетые в кожаные куртки, били четвертого, завернутого в мятый и очень грязный пиджак. Коротков зажался в угол, так как у него имелся принцип не вмешиваться в чужие дела и стоять выше всяких склок, к тому же он не умел драться. Одно служило оправданием для другого.

Четвертый упал на пол, и трое били его ногами, натужно пыхтя и крякая. Один из них повернулся к Короткову и сказал:

— Шулер, падла, обыграл нас с ребятами на штуку! Вот, бьем гада, чтоб неповадно было!

Приглядевшись к выражению лица Короткова, он добавил:

— И ты мог бы помочь. Или ты шулерам сочувствуешь?

Все трое оторвались от своего занятия и посмотрели на Короткова. Тот поспешно сказал: