Сергей Богдашов – Свердловск, 1977 (страница 55)

— Мы не успеем. Лето же. У меня больше половины группы разъехалось, — потерянно выдавливает аспирант, вытирая лоб не очень свежим мятым платком. — А по иридиевым электродам мы практические данные получим только после испытаний.

— Хорошо. Я вас понял. Вот тебя как зовут? — я показал пальцем на будущего лидера одной из моих рабочих групп.

— Василий, — ответил парень, вскакивая со стула.

— Короче, Вась. До тридцатого ты в этой группе старший. Делай, что хочешь, но роди мне полноценный проект. Получится, я вашу группу поделю на практиков и теоретиков. Всё. Тридцатого жду вас вдвоём с чертежами и техописанием. Заодно и попутку мне составьте, что там надо будет у армейцев выпросить. Только без излишеств. Иридий, насколько я помню, подороже золота будет.

— Да нам надо-то, — засуетился разжалованный только что аспирант, вынимая из внутреннего кармана обычный почтовый конверт. — Вот, на эти проводочки нанести десяток-другой микронов иридия, — он излишне поторопился, и часть тончайших проводков — волосинок вылетела на стол, — Вот на такие электроды хватит и тысячных долей грамма на комплект.

— Все поняли, что я с вояками про иридий смогу разговаривать только после выполненного заказа? — отозвался я, оглядывая парней, и полностью игнорируя аспиранта. Дождался от каждого кивка-подтверждения. — Тогда дальше ничего объяснять не буду. Жду вас тридцатого. Проект от вас нужен заведомо рабочий. Времени на правки не будет.

До отца добрался только через полтора часа. Задержался во дворе дольше, чем предполагал. Больно интересно оказалось сначала смотреть, а потом и участвовать в сборке опалубки для отливки сельского дома. Комплект опалубки четыре человека монтируют за пять часов. Затем, по нашему плану, на стройку должна подойти машина, и залить пенобетон. Установку, вырабатывающую пенобетон, смонтировали на стареньком ЗИЛ-157. Он привозил с собой всё необходимое для заливки, включая цемент и воду. ЗИЛ под установку выбрали за хорошие вездеходные качества. Шесть ведущих колёс с глубоким протектором в сельской местности лишними не будут.

Оконные и дверные проёмы при этом получаются чётко в размер. Так что через три дня, после того, как будет снята опалубка, можно сразу ставить окна и двери.

Сейчас в сборке — разборке опалубок тренируются будущие бригадиры.

Дома у нас разработаны двух типов, на шестьдесят и на семьдесят четыре квадратных метра. Первые дома начнут строить дней через десять, когда подойдёт срок готовности уже отлитых фундаментов. Мы предполагаем, что две бригады и одна установка позволят отливать по два-три дома в день. Договор с колхозом у нас пока на восемнадцать домов. Строить будут стройотрядовцы. В такие сроки строительства никто не верит, но будущие бригадиры сами говорят, что с каждой следующей сборкой они управляются всё быстрее и быстрее.

Идею быстрого строительства сельских домов нам принёс Володя Климов, выпускник стройфака. Это была его дипломная работа, поэтому проект нам достался в приличной степени готовности. Больше всего намучились с пеногенератором. Пену при замесе пенобетона надо выдавать сразу и в большом количестве. Пока не догадались поставить четыре больших ресивера, так и не смогли выйти на необходимую плотность пенобетона в семьсот-семьсот пятьдесят килограммов на куб.

Если отбросить в сторону особые заумствования, то теплоизоляция строительных материалов оказалась очень простой вещью. Всё дело в удельном весе. Чем он больше, тем хуже материал с точки зрения теплозащиты. Если кубометр кирпича весит полторы тонны, а кубометр бруса в два раза меньше, то и стена из кирпича должна быть толще в два раза, для получения одинакового результата. Наш пенобетон по показателю теплозащиты не хуже бруса, а с учётом того, что он монолит, и не имеет щелей, то у колхозников получатся тёплые дома, с двухконтурными газовыми котлами. И да, строить их мы будем очень быстро, а отлитые по ламинированной фанере стены не требуют черновой отделки.

— Ты где бродишь? С Внешторга уже два раза звонили. Их там немцы терзают. Вон, телефон оставили. Сказали, чтобы ты перезвонил, как появишься, — батя сердится. Судя по тому, как его стол завален бумагами, он полностью погряз в делопроизводстве. Надо срочно организовывать что-то вроде торгового отдела, который возьмёт на себя всю подготовку договоров.

— С опалубкой возился. Сколько у нас уже полных комплектов сделано?

— Пока по три для каждого дома. К концу недели по четыре будет. А что?

— Может не хватить. Ребята рассказывали, что на стройку уже не раз соседи наведывались, из других колхозов. Ждут дома. Хотят посмотреть, что у нас получится. Тоже собираются строиться.

— Ничего не выйдет. Лес ещё есть, а вот фанера заканчивается. И металл надо тогда заново заказывать. — отец вскинул на меня покрасневшие усталые глаза, но всё-таки сделал пометку в ежедневнике. — Нам давно пора завести производственный отдел, и хотя бы пару снабженцев. Вот что мне, старому дураку, на заводе не сиделось. Теперь кручусь, как белка в колесе, и конца этому не видно.

— Ладно ворчать. Зато смотри, как у нас весело, — я подсел к телефону и начал набирать московский номер. — Да и зарплата у тебя теперь ого-го. В этом месяце триста двадцать вышло, а в следующем ещё больше получится.

Разговор с Москвой вышел долгим и нудным. Представитель Внешторга пытался нагрузить меня кучей проблем, начиная от перевода техописания на немецкий язык и заканчивая вопросами гарантийного обслуживания. Отбояривался от прилетевшего счастья, как мог. В конце концов просто не выдержат, и забив на вежливость, поинтересовался, не слишком ли жирно будет получить пятнадцать процентов комиссии, не ударив палец о палец. Изделия сделали мы, покупателя я тоже нашёл сам. Доставку оплачивает тоже наша организация. И в чём же тогда наш интерес, и соответственно, их работа? Ах, в валюте, и счёт надо открыть во Внешторгбанке, причём срочно. Опять проблемы. Это же такая волокита…

— Да, немцы ещё просят вывести их на контакт с каким-то советским ансамблем. Не помните, кто там у вас на кассетах записан? — сумел москвич огорошить меня к концу разговора.

— Мой это ансамбль. Можете дать наш телефон. А вы не в курсе, для чего им нужно?

— Секунду, тут у меня записано было, а вот, нашёл. Какой-то Фариан заинтересовался вашей музыкой. Хотел бы обсудить возможности сотрудничества.

Трубку я положил, словно во сне. Это для москвича Фрэнк Фариан — это "какой-то Фариан". А для меня он — Человек из Легенды…

В себя пришёл к концу рабочего дня, как ни странно, в кабинете юриста-грымзы, которая сходу подсунула мне чашку горячего кофе. Всего один рабочий день, а как я вымотался. За время моего отсутствия, вопросы, раньше решаемые кучей, переросли в горы, и сегодня пришлось разгребать их разом.

Пауза в беготне и штурмовщине, подкреплённая вполне приличным кофе, неожиданно привела мысли в философский настрой. Моя первоначальная идея — попытаться мелкими, точечными действиями снизить имеющуюся социальную напряжённость и сделать жизнь наших людей чуть ярче и веселее, оказалась труднейшей задачей. В то же время как-то само собой у меня получилось выступить на первых ролях в событиях глобального значения и масштаба, причём, не прилагая особых усилий. Такая диспропорция между вложенным трудом и полученным результатом наводит на размышления, знаете ли…

— О чём задумались, Павел? — услышал я голос нашей звезды юриспруденции у себя за спиной. — Вы как перед окном встали, словно истукан, так, по-моему, даже дышать перестали.

О смысле жизни задумался, — отозвался я, отмирая. — Тем ли я занимаюсь, правильно ли живу, не слишком ли сильно разбрасываюсь по сторонам. До определённого предела такой стиль жизни был моей личной проблемой. Но по достижении серьёзных результатов всё изменилось. Я выиграл чемпионат Европы. Быть чемпионом — это не только почётно, но и ответственно. Тут меня даже надеждой советского спорта пару раз назвали. Про наше открытие с электричеством вы наверное слышали. Кроме научной ценности, там получается огромный экономический эффект, причём именно для СССР. Цифры настолько серьёзные, что могут изменить большинство политических раскладов во всём мире. Кроме того, я неплохой музыкант, и немного композитор. Час назад я узнал, что нашей музыкой заинтересовался лучший в мире продюсер. По крайней мере, сейчас именно его коллективы блистают на первых местах мировых хит-парадов, — говорил я неторопливо, временами останавливаясь, чтобы собраться с мыслями и сделать глоток-другой из подостывшей чашки. Слушательница у меня оказалась замечательная. Чтобы так удивительно слушать и сопереживать — надо обладать отдельным Даром.

— Вы похожи на Илью Муромца, перед которым три дороги, а он почему-то плюёт на них, и через кусты и кущи лезет прокладывать свою, четвёртую, — кивает она мне. — А заодно и всех нас по ней тащит, — с улыбкой добавила наша законоведка, — И вы знаете, мне это нравится.

— Завтра, может быть, я с вами соглашусь, а на сегодня мой энтузиазм иссяк. Отец, и тот сетует, что наша суета бесконечна, а я думаю, что и не так значима, — озвучил я всё-таки часть своих сомнений.

— Ой, напрасно вы так считаете. Я в академии давно работаю. Могу абсолютно точно сказать, что этот муравейник мы здорово разворошили. Многие учёные страшно амбициозны и самолюбивы. Пока вас не было, в академии состоялось общее собрание. Обычное, плановое. Кафедры отчитывались о проделанной работе, озвучивали планы. За нашу организацию пришлось выступить мне. Когда я закончила, в зале тишина стояла минуты две-три. Слишком разительный контраст получился, по сравнению с другими выступлениями. Мы, только за последние три месяца, выполнили столько работ, сколько все остальные кафедры академии за полгода не вытянули, а уж когда перечень наших планов прозвучал… Парторг потом долго кашлял, и по графину стучал, призывая всех к порядку. В зале такие страсти разгорелись… Не поверите, но я вчера впервые в жизни увидела, как по нашим коридорам народ бегом стал передвигаться.