Сергей Богатков – Деревня (страница 3)

Ну вот, пока мы с вами обсуждали Пал Сергеича, он уже проехал мимо деревенского магазина, спустился с небольшой горки, ведущей к дому, и, осторожно преодолев небольшой овраг, вплотную подъехал к воротам бабушкиного дома, заглушил мотор и с чувством глубокого облегчения вышел на улицу. Несколько часов пути и триста десять верст остались позади.

– Пашенька, внучок, как я рада, – послышалось из глубины палисадника, – а я ведь тебя совсем не ждала.

– Здравствуй, бабушка, – с некоторым волнением в голосе ответил Паша.

Бабушка подошла к Паше, обняла его и поцеловала в щеку.

– Проходи, милый, проходи, открывай ворота, завози машину и заходи в дом, я ведь только что обед сготовила, как будто чувствовала, что кто-нибудь зайдет. А как там мама, как папа, и сам-то ты, на сколько приехал, – все спрашивала и спрашивала бабушка.

– Да все хорошо, ба, и у мамы с папой все нормально, они как всегда работают, а я к тебе на целый отпуск приехал, то есть на две недели. Может быть, и надоесть тебе особенно не успею.

– Да что ты, Пашенька, что ты такое говоришь? Надоесть. Это как это так надоесть, ты же мой внук. Как это ты можешь мне надоесть? Ты же знаешь, как я вас всех люблю.

Паша действительно знал, что бабушка его очень любит, и что когда она была моложе, то всегда сидела с ним дома, пока родители занимались своей работой, играла с ним, ходила гулять, покупала разные сладости и подарки, одним словом, баловала ребенка, за что и получала частые выговоры от родителей. Но в последнее время, а точнее сказать, последние несколько лет, Паша настолько редко приезжал в деревню, что теперь она казалась ему совсем другой, не такой, как прежде, и чувство исключительной необычности происходящего не покидало его уже несколько минут. Свежий воздух, приятный запах дикого луга, находящегося за огородом, журчание малюсенькой речушки, больше похожей на ручеек, который важно переходили вброд гуси, все это сейчас казалось Паше удивительным. Чувство редчайшего контраста ощущал он, стоя возле старого деревянного забора, и, к своему удивлению, он охотно наслаждался этим чувством, не осознавая его истинной причины. По его мыслям растекалось приятное тепло от охватившего чувства свободы и безмятежности. Странно все это, подумал про себя Паша и зашел в дом.

В бабушкином доме пахло деревней. Этот запах Паша помнил с самого раннего детства. Это такой еле уловимый аромат луга и домашней еды, запах деревянного дома и крапивы, пучком висящей в темном углу. Паше нравился этот запах, он вызывал в нем какое-то тонкое чувство свободы и защищенности. Ему казалось, что пока он находится здесь, внутри этого маленького мира, не может случиться ничего плохого. Словно древний оберег, обладающий магической силой, защищал Пашу невидимый и неосязаемый деревенский дух, и сейчас Паша явно чувствовал это.

Остаток дня он провел во дворе, охотно слоняясь по участку и выполняя маленькие поручения бабушки. Он съел несколько упавших яблок, подобрав их прямо с земли, наносил в дом воды из колодца, расположенного возле амбара, мечтательно полежал на травке за дальним огородом. После этого он неторопливо перенес свои вещи из машины в дом и уже ближе к вечеру, узнав от бабушки все самые последние деревенские новости, решил в одиночестве прогуляться по деревне.

Когда Паша вышел из калитки на улицу, ярко-красное солнце уже клонилось к закату, а его сочные лучи скользили между ветвями деревьев и нежно обволакивали своим ласковым теплом всю небольшую деревушку, уютно расположившуюся вдоль неглубокой низины.

Взобравшись вверх, на бугор, где располагался деревенский магазин, и, толкнув его дверь, он очутился в самом центре деревенской жизни. Несколько человек стояли в очереди и громко обсуждали какое-то событие, не обращая никакого внимания на появившегося незнакомца, поскольку все местные жители уже давно привыкли к тому, что летом в деревню стекается множество людей, стремящихся вырваться из своих суетных городов в эту неброскую простоту. Они приезжали сюда целыми семьями со всех концов нашего необъятного государства. Заняв очередь, Паша принялся осматривать внутренности магазина, казавшиеся абсолютно такими же, как и в любом другом деревенском магазине по всей России. Автор этих строк и сам многократно бывал в таких магазинах и тоже хорошо представляет себе их примитивный, но очень живучий колорит. Как правило, эти магазины двухцветны. Начиная где-то с середины стены и до потолка, включая и сам потолок, они белые и непременно обделаны штукатуркой, которая в некоторых местах, как бы добротно она ни была сделана в свое время, имеет свойство отслаиваться и свисать клоками, то с угла потолка, то со стены. Нижняя же часть магазина обычно имеет синий или зеленый цвет и покрашена толстым слоем масляной краски, которую обновляют приблизительно один раз в семь-десять лет. Стоит добавить, что не только цвет, но и ассортимент товаров, также имеет двойственную природу и тоже практически никогда не меняется. Его двойственность заключается в том, что с одной стороны магазина, как правило, продаются продукты питания, а с другой стороны – хозяйственные и бытовые товары. Выбор и тех и других товаров, в сравнении с гигантскими гипермаркетами мегаполисов, мягко выражаясь, крайне скуден, и особо привередливые покупатели, коими являются теперь большинство современных городских жителей, относятся к таким товарам несколько брезгливо, стараясь все продукты привозить с собой из своих городов либо в крайнем случае покупать их в тех магазинах районного центра, которые хотя бы приблизительно напоминают известный им гипермаркет.

Но Паша совсем не относился к такой категории людей. Он вообще не любил большие магазины, более того, они его даже раздражали, угнетали своей бестолковой разнообразностью, помноженной на витающую в воздухе любого гипермаркета духовную пустоту и постоянное присутствие всепоглощающего принципа конвейера. И даже за границей он старался покупать вещи не в огромных магазинах, больше напоминающих маленький город, а в небольших, семейных, уютных магазинчиках, где к каждому покупателю относились как к личности.

Поэтому сейчас, стоя в очереди, он охотно и с неподдельным интересом разглядывал этот примитивный и одновременно милый деревенский магазинчик, являвшийся без преувеличения лавкой жизни и центром массовой информации на деревне. Этот последний тезис, только что родившийся в голове Павла, подтвердился на практике почти сразу. Ведь уже через минуту Паша знал, что Тонькя (по всей видимости, женщину все-таки звали Тоня (Антонина), но местные жители со свойственным им милым деревенским акцентом называли ее не иначе, как Тонькя, долго растягивая букву «я») смертельно поругалась с Лексевной (то есть Алексеевной) из-за уток. А утки эти, проходя мимо дома Лексевны, имели обыкновение пролезать в дырку под забором и общипывать укроп.

– Ну что ты распустила своих бестолковых уток? – возмущалась Лексевна, – на кой они вообще тебе нужны? Какой от них толк? Нет от них никакого толка. Одного комбикорма на них не напасешься. Никакого проку от этих уток нет. А раз завела, так следи, следи, чтобы они к людям в огороды не лазили. Вот я на них в следующий раз собаку-то и спущу, и пусть она их всех пожрет. Вот тогда ты будешь знать, как позволять им лазить в чужие огороды.

– А ты на меня не кричи, – грозно оппонировала Тонькя, – это от тебя нет никакого проку, а не от уток. От уток много проку, это ты не имеешь никаких понятий. И муж от тебя поэтому и сбежал, потому что у тебя никаких понятий нету. Вот и забор тебе починить некому. Лучше бы взяла и дырку в заборе заткнула, чем на уток пенять. А если сама не можешь так людей хороших попроси. Люди помогут.

– А тебя мой забор вообще не касается, потому что он мой, а не твой, и не для твоих уток сделан, и пусть они вообще к моему забору и близко не подходят, – кричала Лексевна. – А по поводу Ваньки-то моего, так это вообще не твое собачье дело, кто и от кого ушел. Ты вон лучше за своим алкашом следи, вон глянь: опять пьяный нажрался и шатается во все стороны. Вон, вон, посмотри, – негодовала Лексевна, показывая пальцем на магазинное окно.

И обе деревенские бабули одновременно выглянули в окно магазина и устремили свои взгляды в пыль деревенской дороги. А вдалеке вдоль кустарника действительно шел какой-то человек и, шатаясь во все стороны, горланил на всю округу «Подмосковные вечера».

– Ну и что, что из этого, – взорвалась Тонькя. – Ну, выпил немного. Праздник у нас.

– Да у вас каждый день праздник, – ехидно вставила Лексевна.

– Уж лучше пусть праздник будет, чем так, как у тебя. Ни мужика, ни мозгов, только одна дырка в заборе и осталась, да и ту заштопать не можешь. Вот в нее утки и лазят. Хоть курицу бы себе завела, а то живет в деревне и ни одной живой души не держит. Один укроп да кабачки. А тут утки ей, видите ли, мои мешают.

– Да, мешают, еще как мешают. Вот я тебе, Тонькя, при всех говорю, еще раз залезут в мой огород, я на них собаку свою спущу.

– Смотрите-ка, какая деловая тут нашлась. Собаку она спустит. Да я на тебя в суд подам, и ты мне все убытки выплачивать будешь, утки-то они, поди, денег стоят. Али не знаешь?