Сергей Богачев – Век испытаний (страница 10)
– Что ж ты такой зачарованный, Павел? Ты о чём думаешь всё время?
– Прошу прощения, товарищ Артём. Задумался, да.
– Что тут думать, Павел! Жениться тебе нужно, жениться! Вроде и парень не из робкого десятка, а всё боишься чего-то. Твоя судьба в твоих руках. Сейчас иначе нельзя. – Артём уже несколько недель наблюдал за эволюцией Пашкиной рассеянности и безошибочно поставил ординарцу диагноз: влюблённость сильная, расстройство души на фоне разлуки с объектом обожания и прогрессирующий романтизм.
– Пожалуй, вы правы…
Вот и решился Павел брать крепость без предупреждения.
– А папы нет… – Полина была в растерянности, понимала, к чему дело идёт.
Мать стояла в такой же растерянности, глядя на цветы и не понимая, что происходит.
– Проходите, проходите… – Мать по привычке вытерла руки о передник, хотя они были чистыми.
Пашка снял сапоги и проследовал в зал, если так можно было назвать главную, самую большую комнату в доме Кирсановых.
Тут же примчались близняшки, обуреваемые любопытством, а следом на одной ноге прискакал Лёха – он часто подражал отцу, когда тот передвигался без костылей.
– Достопочтенная Анна Ивановна, очень жаль, что Тимофея Аркадьевича нет дома… Но я уже пришёл и должен сказать то, к чему так долго готовился! – Павел понимал, что предложение без присутствия отца несколько теряет свою юридическую силу, но отступать было некуда.
– Анна Ивановна, я пришёл просить руки вашей дочери!
Мать понимала, что когда-нибудь это произойдёт, но представляла себе это иначе. Таких высокопарных слов она не ожидала от пацанёнка с соседней улицы. Мать присела на стул и прикрыла лицо рукой. Радоваться или плакать? Не поймёшь теперь.
– Обещаю любить Полину всю жизнь и беречь тоже обещаю. – Пашкина речь пошла не по плану, как и вся его торжественная затея, с самого начала.
Полина была в расстроенных чувствах: без сомнения, она тоже любила Павла, но их отношения имели своим пиком единственный поцелуй и тот был ещё до того, как Пашка подался в большевики. Потом он такой стал резкий и решительный во всех своих разговорах. На редких свиданиях только и говорили, что о справедливости, новом мире и товарище Артёме. Порой у Полины складывалось впечатление, что этот самый товарищ занимает в Пашкиной жизни гораздо больше места, чем она. Отчасти это было правдой, и из-за этого Павел решился на такой кардинальный шаг. Вот эта его затея со сватовством – это был только первый акт. Ещё Павлу предстояло сказать об этом своём решении своим родителям.
– Прошу вас, Полина, если будет получено благословение вашей матушки, станьте моей женой. – Павел стал перед ней на одно колено, протянул букет (и что же, что маленький) и опустил голову в смиренном ожидании.
Именно так он репетировал, именно так он представлял себе эту сцену, после такого отказ невозможен.
Близнецы с восторгом приняли происходящее, запрыгали на месте, хлопая в ладоши: «Тили-тили тесто, жених и невеста!» Их радостный визг вывел мать из ступора.
– Я не знаю… Без отца – не по-людски как-то… Люб он хоть тебе, дочка?
Полина долго не думала:
– Люблю, люблю очень! – и кинулась Пашке на шею, схватив цветы из его руки.
Анна смотрела на них, счастливых и беззаботных, и понимала, что не откажет. В конце концов – это ли не мечта каждой юной девушки? Сама она выскочила замуж вообще без благословения отца – Тимофей схлестнулся с ним после отказа так, что шансов на их дальнейшее сближение не было. И ничего – увёз её в Харьков, построил хату, зажили как все. Любились, миловались, детей родили.
– Раз так, то моё слово такое будет…
Молодые вспомнили, что дело ещё не закончено – слово матери неизвестно, и тут же встали, словно школяры, перед ней, держась за руки.
Близнецы орали всё громче, нагнетая торжественность момента: «Тили-тили тесто, жених и невеста!»
Мать цыкнула на них, те выключились как по команде.
– Я так скажу…
«Хоть бы согласилась, хоть бы согласилась», – Полина про себя повторяла одно и то же.
«Прошу, пожалуйста…» – сверлил её глазами Павел.
– Если любовь ваша настоящая, то всё у вас получится. Если вы оба сейчас были честными и будете честными и дальше, то я только порадуюсь за вас. Благословляю вас…
Поля подскочила от радости и повисла на своём женихе, а тот развёл руки в стороны, чтобы не потерять равновесие. Или стеснялся её обнять при матери.
«Ура!!!» – близнецы включились так же синхронно, как и перед этим замолкли. И с этим победным криком они умчались в другую комнату.
– Вот уж не ожидала… Только отошла от кройки, а тут такое… – теперь Анна позволила себе отставить в сторону официальный тон.
– Мама, он же меня тоже не предупредил! Вот он весь такой – неожиданный!
– Что же мы в самом-то деле – праздник ведь, а мы так не по-людски, – сказала Анна. – Да и без отца – это неправильно.
– Папа не будет против, я уверена! – Полина не сомневалась в том, что отец порадуется за неё так же, как только что это сделала мама.
– Значит так, молодые. Всё должно быть по-человечески. Свербит у вас, я понимаю, но без отца – никак. Приходи в воскресенье, Павел. Обсудим, поговорим. Тимофей будет иметь очень много вопросов к тебе, так что советую подготовиться, да и с интересом послушаю, как вы жить собираетесь.
Поля поцеловала Пашку в щёку и напутственно ему сказала: «Это всего лишь послезавтра».
И вот отец вечером узнал о визите Полькиного ухажёра, о предложении, обо всём.
Теперь Полина плакала, мать плакала, близнецы плакали, и сам Тимофей, не ожидавший от себя такого взрыва злости, тоже выл.
– Не отдам! – инвалид никак не мог угомониться. – Ты мать бросаешь, сестёр, брата, ради кого? Ради первого попавшегося? Это что за любовь такая? За полгода решила всё для себя? Да он сам молодой селезень! Обрюхатит, и будешь дома сидеть, пелёнки варить, а он в это время по углам тискать девок других будет!
– Не говори так, папа! Ты не знаешь, ты его не видел!
– Я жизнь видел, я таких на расстоянии чую!
– Не имеешь права! Не имеешь! Ты безжалостный и злой! Как ты можешь так думать?
– Стрекоза! Ты будешь отца учить? Тебе ещё матери помогать нужно! Какая ты жена, какая? У тебя гроша за душой нет, всё приданое – три подушки и постельное!
– Он меня не за приданое любит, а за то, что я есть!
– И сам он – голытьба салтовская! И семья у них нищая! Где вы жить будете? Харчеваться где собираетесь?
Тимофей не прекращал кричать свои злые речи, несмотря на то, что дочь уже была вся в слезах. Анна помогла ему, подставив стул, и Тимофей вновь почувствовал себя главой семьи.
– Чем он промышляет? У него есть профессия?
Полина, всхлипывая, сказала:
– Он это, как его… при товарище Артёме состоит. Ординарец.
– Это что, лакей, значит? Ты не могла себе лакея постарше найти, у того хоть бы за душой пара червонцев накопилась!
– Он не лакей! Он ординарец! Он поручения выполняет!
– Лакей и есть! Так у лакея есть хозяин, есть дом, есть кров и жалованье! Что у твоего проходимца есть?
Полина уже рыдала в полный голос, и тем более ей было обидно, что мать молчала, сидя рядом. У самой Анны душа рвалась на части между желанием отпустить дочь за счастьем (ей показалось, что было в Пашке нечто, достойное Полины) и правотой мужа.
– У вас с мамой много было, когда ты её привёз в Харьков? Много?
– Не твоё дело! – Этот пример ещё больше разжёг ярость старшего Кирсанова.
– Не кричи, близнецы там ревут в кровати уже… – Анна нечасто спорила с мужем, когда тот был на взводе, но тут она не выдержала и поддержала дочку:
– Ты ведь таким же сопляком был, когда я тебя полюбила. Юным и самоуверенным, за это и полюбила. Вот теперь история повторяется.
– Не повторяется! Тогда мир был, смуты не было, большевиков не было, тогда я знал, что прокормлю и тебя, и детей! Тогда власть была! А сейчас?! Сейчас что? Не успеют пожить, так его на фронт приберут, и моргнуть не успеет, как приберут! Ты будешь внуков на себе тащить? Или я со своей культей? У нас вон своих ещё трое есть!
– При чём тут большевики? При чём тут война? Что же, не жить теперь вовсе?
– Заткнись! Заткнись и не мели глупостей! Большевики и все эти революционЭры (Тимофей нарочно исковеркал слово, чтобы подчеркнуть презрение к смутьянам) – это шушваль, которая загнала нас в задницу! Это они царя-батюшку свергли, антихристы! Это из-за них мы голодаем и страдаем, это из-за них заводы не работают, это они бегают с пистолями по городу как окаянные! Ненавижу, твари! Жили спокойно от Пасхи до Рождества и горя не знали, я тебе пряников мог мешок купить, а что я щас могу? Что? И твой этот селезень? Что он сможет? При Артёме, говоришь, состоит?
Вот такого поворота Полина учесть не могла. Никогда отец вслух не высказывался на эти темы. Самое большое, что он себе позволял – это вспомнить свой короткий поход на запад и выпить чарку-другую за победу, и никогда он ничего до сих пор не говорил о революции. А он ненавидит и людей, её делавших, и всё, что она принесла.
– Это не тот Артём, что носится по заводам да фабрикам и люд рабочий на войну подбивает, а? Не тот ли это беглец, который из австралиев к нам добрался, а? Так я тебе скажу: он это, главный их заводила! Главный их смутьян! Недалеко заслали, надо было на самый север! На самый! Чтоб замёрз, издох там вместе со своей всей братией!
Отец орал так громко и говорил так отчаянно быстро, что шанса вставить хоть одно слово не было ни у кого в этой комнате.