Сергей Бережной – Контракт со смертью (страница 8)
Когда ВСУ, нацбатальоны и тероборона двинутся от Харькова к нашей границе, на их пути окажется армия — упорная, упрямая, способная ломать и перемалывать, российская армия, носитель традиции русской, Красной, Советской армии. Они будут сжиматься пружиной, вызывая гордость своей стойкостью и самоотверженностью. Но пружина имеет свою степень сжатия и распрямляется стремительно и мощно. И дай бог, чтобы не резко.
Март
Судя по всему, больше нескольких дней никто воевать не собирался: «мотолыги» и «буханки» — это не бронетехника прорыва и решения тактических, а тем более стратегических задач. Полевые кухни отсутствовали, во всяком случае ни в одной заходящей-проходящей колонне их не было видно и в помине. Медицинско-санитарная служба организовывалась с колёс штатными санинструкторами и врачами на базе больниц и медпунктов, брошенных местными персоналом на произвол судьбы. Шли измотанные в зимних учениях войска на технике, ресурс которой был на пределе. Было ещё много маркеров, которые говорили о неготовности к длительной и изнурительной войне. Впрочем, мы всегда не готовы: к войне, к посевной, к уборочной, к зиме, к выпавшему снегу. Ко всему и всегда, что, однако, не мешает поднатужиться и выправиться.
В первый день ещё жили эйфорией почти бескровного вторжения, а потом оказалось, что украинская армия — и неважно будь то ВСУ или нацбатальоны — может сопротивляться, стрелять, жечь колонны, отставшие машины, тыловое сопровождение, брать в плен, издеваться, убивать.
И уже дня через три-четыре, попав сначала под Циркунами, а потом в Черкасских Тишках под миномётные обстрелы, глухо и едва слышно зароптали некоторые резервисты-контрактники, успевшие заказать столики в кафешках Харькова, поползли слухи о «договорняке» и о том, что харьковские чиновники и бизнесмены предали и отказались сдавать город. О том, что такая война контрактом не предусматривалась и если так и дальше пойдёт, то надо сматываться.
Сначала это нас удивляло, потом стало раздражать и, наконец, взбесило. Недобрым словом поминали эту «Свадьбу в Малиновке», пана атамана в лице Ясона (не хватало только захваченного монастыря и невесты) и шустрых Попандопуло, готовых разбежаться на все четыре стороны. Был «договорняк» или нет — какая разница: раз ввязались в драку, так будь добр, дерись до конца и не просто сражайся, а побеждай! Не за государство ведь воюешь, не за власть, а за Державу, за Отечество, за Россию. И если слепленные от великого ума анархиствующие отряды резервистов не отличались рвением, то армия не роптала. Армия выполняла задачу, стиснув зубы. Армия понимала, что отступать нельзя и война может быть остановлена только на прежних границах великой империи. Нас поражал имперский дух армии — империи уж лет тридцать, как нет, комиссаров и замполитов тоже нет, солдаты — поросль зелёная, а дух имперский есть. Остался или вновь выпестованный — неважно, но есть! Всё-таки сохранили в себе на генном уровне память поля Куликова, Бородинского и Прохоровского.
Из-за сложности передачи отснятого материала и последующего монтажа часть видеорепортажей по харьковскому направлению идут не день в день, а с некоторым опозданием. К тому же подавляющая часть съёмок видео и фото осуществляется на телефон — собранная по крохам аппаратура вышла из строя, повреждена или погибла (именно погибла, потому что видеокамера и фотоаппарат тоже сражаются), а оставшаяся в живых единственная камера передана профессиональному военкору «ANNA News» Саше Харченко. Монтаж помогают делать волонтеры на своих домашних ноутбуках — у нас общественная организация, нет программ и специалистов, нет средств, чтобы оплатить работу, поэтому давим на сознательность. К счастью, таких добровольцев хватает. Вот и крутимся, как можем.
Мы не занимаемся пропагандой — это удел журналистов и официальных СМИ. Мы несём слово правды, какой бы она ни была, но не в ущерб нашей России, не в ущерб нашей армии. Для нас она свята, это наша элита, и именно из таких офицеров и солдат надо будет строить новую Россию. Во всяком случае мы уже видели другую Россию и настоящую элиту.
Наши репортажи — это свидетельства очевидцев и участников, это сопереживания, боль, гордость, осознание, размышления, рассуждения и понимание. Итожить будем потом, будут оценки и не всегда парадно-восторженные, потому что война — это не танковый биатлон и проход строевым парадными коробочками под звуки оркестра, но любая оценка всё равно останется субъективной. Горизонты для объективности у нас не те, а большое, как известно, видится на расстоянии. Из окопа виден сектор стрельбы, но не более, и ты можешь материть сколько влезет комбата, комполка или комбрига, а ещё лучше министра обороны, виня в том, что выставили против батальона укров взвод или даже отделение, отдавая их на заклание. И по-своему ты будешь тысячу раз прав потому, что распорядились твоей жизнью, но больше будут правы те, кто сделал это. Хотя бы потому, что взяли на себя ответственность поступить так, а не иначе, исходя из стратегии войны. Ругать и обвинять всегда легче, порой и оправдаться ой как не просто, хотя истина рядышком совсем. И всё же те, кто принимает решения, мыслят иными категориями, по законам больших чисел, и они будут более правы, нежели те, кто их осуждает. Потому что они принимают ответственность не просто за жизнь конкретного человека, а за историческую судьбу страны, государства, народа, нации, этноса. Их вправе судить только история.
Комбат послал полувзвод разведки — всё, что у него оставалось — удержать село. Два десятка — рядовые, три сержанта, прапорщик и лейтенант — против целого батальона укров. Держались девять (!) часов и отошли по приказу. А потом их вновь сразу же бросили в бой, чтобы вытащить попавших в окружение мотострелков. Мало кто верил, что они удержат село, а они выстояли. Мало кто верил, что они смогут вывести пехоту, а они смогли. Комбат знал, что посылает их на верную смерть, но был приказ, который он обязан был выполнять, не объясняя, что весь резерв — это он сам. Он просто сказал им: «Надо, сынки. Никто, кроме вас», и они молча пошли и сделали то, что было выше человеческих сил. Можно ли винить комбата, погибни они? Конечно, да, ведь он послал их на смерть, а сам остался жить дальше. Но это с точки зрения какого-нибудь кухонного моралиста, а у войны своя мораль. И правда, суровая и безжалостная, всё-таки за комбатом. Уходит один человек — и мир становится беднее на целый космос. А если два десятка жизней? Вопрос цены: за те девять часов ада, что держали его бойцы село, почти полтысячи женщин, детей, стариков удалось спасти. Комбат лично встретил разведчиков, обнял каждого, прижимая к груди, потом присел на снарядный ящик. Он так и сидел, запрокинув голову и привалившись к старой акации. Со стороны могло показаться, что уставший комбат залюбовался звёздами, потому и молчит. Сначала его окликнули, потом тронули за плечо, заглядывая в лицо, но он не отвечал — остановилось сердце. Улыбка застыла в уголках его губ. Он был счастлив.
Забазировались на окраине Липцев в здании райотдела. Уходя, хозяева оставили ключи в замках дверей кабинетов — надеялись на скорое возвращение. Однако двери наши «моджахеды» «открывали» ударами берцев и прикладов, отчего многие из них безвольно повисли на полувырванных дверных петлях. Потому и гуляли вольно и разудало сквозняки по коридорам и кабинетам, принося морозную свежесть. Хотя какая к чёрту свежесть — на улице было теплее, чем в помещении. На столах целёхонькая оргтехника, в шкафах новенькая форма. Казалось бы, заходи — работай, но жуткий холод окутывал стылостью мгновенно, как только входил в тёмный коридор: батареи отопления источали ледяное дыхание.
То ли наши сдуру, то ли укры намеренно, но сразу же после артподготовки за Волчанском завалили опоры высоковольтной линии, обесточив всю округу до самого Харькова. В результате встали насосы, перестав подавать воду. Заброшенные в годы самостийности и давно нечищенные редкие колодцы быстренько вычерпали до грязно-зеленоватой жижи. Лишь кое-где ручной качалкой ещё добывали воду, которой едва хватало на несколько улиц, да запасливые и рачительные хозяева, всё же сохранившие свои колодцы, позволяли набирать не больше ведра в одни руки — когда ещё дадут свет, а вода имеет свойство заканчиваться даже в скважинах.
Ревмя ревели не доенные коровы на ферме — ни воды, ни корма. Визжали голодные свиньи — всё поголовье спустя несколько дней пустят под нож. Магазины посёлка взирали на опустевшие улицы разбитыми глазницами окон, и в глубине виднелись пустые витринные полки. Передовые отряды проскочили посёлок с ходу, тылы не подошли, вот местная шпана и порезвилась во временное безвластие, пограбив магазины. Жили ведь с магазинов, своих запасов в подвалах негусто, да и не разговеешься соленьями да маринадами, вот местные и ринулись за дармовыми запасами.
Жизнь остановилась.
Требование Ясона не покидать расположение нас не устраивало — надо было снимать, встречаться, беседовать — репортёрская работа требовала движухи. Сиди ни сиди, а ничего не высидишь, кроме геморроя. И Ясон сдался, коротко бросив Бате: