Сергей Бережной – Контракт со смертью (страница 51)

Он торопливо допил чай, улыбнулся, вышел. Водители надевали разгрузки поверх «броников», поудобнее укладывали автоматы между сидений, чтобы были они всегда под рукой. Он махнул нам рукой: «Удачи!» И тебе удачи, солдат, чтобы на твоём пути не было засад, мин и «квадриков», чтобы не накрыли «хаймерсы». Чтобы нам еще свидеться и уже обстоятельно поговорить. Очень уж ты запал нам в душу, солдат Великой России!

На обочине «жигулёнок» с красным крестом на боку — его расстрелял «буцефал». Есть такой БТР у укров, образец технической мысли харьковского завода имени Малышева. А «жигулёнок» — машина гражданская, перевозила больного. Погибли все: водитель, медсестра, больной, сопровождающий. Они даже не верили, что их будут расстреливать, и лишь когда пулемёт проложил первую стежку перед самым капотом, водитель крутанул руль вправо на обочину и затормозил. Он первым выскочил, распахнув дверцу, и закричал, что везёт больного, но захлебнулся кровью: пуля пробила горло, и он упал у колеса автомашины. Остальные выйти не успели: их просто расстреляли, как в тире.

О чём думал пулемётчик и думал ли вообще? Или ощущал силу свою, потому что палец — на гашетке и он волен решить судьбу каждого, кто окажется в прицеле? Он был точен, этот пулемётчик, бил короткими очередями, и пули ложились кучно.

На башню выбрался второй. Снял шлемофон, глубоко вдохнул степной воздух, потянулся, и улыбка растянула рот. Они выкурили по сигарете, оценили дело рук своих — добротно сработали — и уехали. Далеко ли? Вряд ли: слишком много их осталось на полях земли Донецкой, посадках, обочинах дорог, в развалинах домов. Да и не мог Господь обделить их своим вниманием за такое злодеяние.

Практически у нас не было целевой гуманитарки, за исключение лекарств под заказ, тепловизора и «квадрика». А везли попутным грузом целый «бусик» медикаментов, перевязки и всего нужного и не очень, который надо было «пристроить». Часть вещей передали для элэнэровского полка: ребята — класс! «Броники» делают сами из автомобильных и тракторных рессор, разгрузки и всю «снарягу» шьют по домам — финансово просто не в состоянии купить в магазине или на рынке, да и не всё можно там найти. Вот им как раз передал вещи, которые отдал нам Роман Лучанинов, брат погибшего Димы: готовил для брата, но он погиб. Добавили ещё кое-что, да вот передавали уже в темноте и спешке, поэтому фотографировал Саша на мобильник, но «результаты» еще не переслал.

Вторая огромная часть пошла в госпиталь в Лисичку[102]. Ну, насколько же шарик наш маленький: начальник госпиталя — ученик Велли Алиевича Курбанова, героя нашего фильма «Я — русский офицер!» и нашего друга.

Оптика, как и заведено, в разведку: ребятам она как нельзя кстати. Раньше привозили антидроны, которыми они уже уложили за несколько дней 7 (семь!) БПЛ, теперь «трофейный» после ремонта доставили.

Как всегда, в спешке «начудили»: лекарства для диабетиков по ошибке выгрузили в госпитале, потом по рации организовывали их спецхранение и договаривались о передаче адресату в Луганск. Остальное по мелочам не в счёт.

В общем и целом доклад по гуманитарке окончен и переходим к «случаям из жизни».

Попасная стратегически важна: рукой подать до Артёмовска (Бахмута) и Соледара, где земля дыбится взрывами. Здесь пылили чумацкие шляхи и в стародавние времена пролегал «секретный казацкий шлях» из Запорожской Сечи на Дон. Попасная, по сути, ключ к Бахмуту, который крепко запирает пути на запад — Славянск и Краматорск и далее на Барвенково; на юг через Горловку на Донецк; на восток — к Луганску; на север — к Лисичанску, Рубежному, Северодонецку. Не случайно бои шли за неё всю весну и даже в начале лета — «зачищали», отбивали бесконечные контратаки, сами «отжимали территорию»: не километрами, нет, а метрами, обильно сдабривая их кровью.

От Первомайского к Попасной несколько «направлений»: относительно получше, но небезопасно; похуже, но спокойно — колыхайся себе да колыхайся часа полтора. Есть ещё более-менее пригодная дорога, но кружная и долгая, и опять-таки в любом случае последние пять километров ты всё равно потенциальная мишень. Прямо как на росстани у Вещего камня: «Направо пойдёшь — коня потеряешь, себя спасёшь; налево пойдёшь — себя потеряешь, коня спасёшь; прямо пойдёшь — и себя, и коня потеряешь». Выбрали путь из категории «и себя, и коня потеряешь», зато короткий, быстрый и «фестивальный» — укры выражали радость нашему появлению довольно громко.

Никакая фотография не передаст того ощущения опустошения, безысходности, трагизма мёртвого города, и вновь и вновь мысленно спрашиваю себя: зачем? Ну почему человек так безрассуден и жесток, чтобы убивать себе подобного и уничтожать созданное им?

До войны в Попасной жили почти двадцать тысяч человек, сейчас едва по пальцам пересчитать. Всё лето и почти до самой осени задыхались от трупного запаха. Сейчас он ушёл, а вот тела погибших остались — не хотят покидать свой город. В квартире, куда заглянул в поисках снайперской «лёжки» — пару дней назад из этого дома «работал» какой-то «бессмертный», — едва не споткнулся о тела мужчины и женщины. Уже высохшие, мумифицированные тела когда-то человеческого счастья. Муж и жена. Старики. Забытые. Непогребённые.

Во дворе обступивших развалин могила украинского солдата. Похоронили его ребята из батареи Володи Ермака, нашего земляка. Они наткнулись на погибшего в развалинах, перенесли во двор, выкопали могилу, похоронили, насыпали холмик, поставили самодельный крест из спинки кровати и даже табличку с именем прикрепили (документы в кармане нашли, но забирать не стали). Артиллеристы — сплошь луганчане, кто-то своих близких потерял, кто-то друзей, а вот ненависть не ожесточила, хотя воюют с четырнадцатого, с самого начала.

Спросите, почему не похоронили стариков? После боёв погибших только с улиц убирали, а тех, кто в домах да квартирах лежали, оставили на потом, да только гражданской власти нет, а военным недосуг. И потом надо место определить, где хоронить, идентифицировать погибших, списки составить… Тут не до живых порой, а что уж говорить о мёртвых…

Попасная. Бои на уничтожение без поправки на человечность. И всё же… Многоэтажка захвачена нами как раз напротив многоэтажки укров. Один на один, дом на дом, остальные заняты соседями. Считали, что напротив укры, а оказалось… Короче, договорились выпустить «мирняк». Пока жильцы выходили, с той стороны спросили:

— А вы Лукашенко любите?

— Да не то чтобы очень, но нормальный мужик, хоть и крутился, как вошь на гребешке. Но батька всё же, за государство своё радеет. Вот Эрдоган тоже тварь конченая, но уважаем — государственник всё-таки!

— Вражина он. Русне продался.

Поговорили. «Мирняк» шарахался по двору, пытаясь скорее выбраться за стены, которые вот-вот начнут стрелять в упор. Тишина нависла, и тут мы рванули сначала «рапирами» прямой наводкой, затем «шмелями» ударили, подствольниками да ручными гранатами заполировали.

Когда ворвались на второй этаж, в комнате в кресле ошалело крутил головой контуженый командир обороняющихся. Его ноги выше колен свисали лохмотьями и истекали кровью.

— Промедол вколи, умереть хочу в сознании.

Промедол на вес одной унции золота, целое состояние, его не видели с начала февраля, к тому же жить белорусу осталось не больше четверти часа. И всё же Гриша вколол ему в бедро прямо через штанину заветную ампулу противошокового. Командир перестал крутить головой, и взгляд осмыслился. Он не просил пощады или отправки его в госпиталь. Он уходил из жизни с достоинством и какой-то внутренней гордостью непокорённого. Попросил лишь об одном:

— Добейте, мужики, Христом Богом прошу — добейте.

Просьбу выполнили.

Оказалось, что оборону дома держали белорусы. Не бандеровцы, не свидомые — наши братья-славяне — белорусы. Точнее, белорусские националисты. Их предков гнобили именно бандеровцы и немцы, а они просто ненавидели русских. Почему? За что?!

А дом мы всё-таки взяли. И квартал затем. А потом и весь город. Только ненависть всё-таки осталась жить…

Господи, ну за что же?!

Гриша никогда не унывает, и на все случае жизни у него всегда найдётся какая-нибудь шутка-прибаутка. Правда, не всегда печатная, но всегда острая и забавная. На этот раз под рукой оказались тетрадочный лист и шариковая ручка, так что, пока паста не замёрзла, удалось для истории запечатлеть несколько нетленных Гришиных словоизвержений. Но только тех, которые с натяжкой всё-таки можно предложить вниманию изысканной публики, дабы не ранить её слух.

Погода была скверная и в то же время замечательная: «птички» не летали, артразведчики вслепую не работали, так что ходили по разрушенному городу, не скрываясь, в полный рост. Первым шёл Гриша, раздвигая развалины своим острым взглядом, следом я донимал его своим нытьём:

— Гриша, надень бушлат, холодина же… И так вон сопли на кулак мотаешь, не хватало ещё свалиться, а кто задание выполнит?

— Холодно врагу, а нас мороз бодрит и освежает!

Комбриг распекал нашего нерадивого товарища, решившего накануне блеснуть доблестью и умением обращаться с пистолетом. Результат оказался плачевным, но тогда ему удалось ускользнуть от праведного гнева, а вот сейчас вывернувший из-за угла комбриг успел-таки сграбастать своей лапищей ворот нарушителя. Он приподнял его над битым в щебень кирпичом и доходчиво, несколько витиевато втолковывал ему азбучные истины относительно поведения в приличном обществе.