Сергей Бережной – Контракт со смертью (страница 48)

А Добрый (Алексей Марков, команданте, романтик Русской весны) погибнет год спустя. Господи, ну почему ты забираешь лучших?

Не раз и не два доводилось слышать о нём восхищенные рассказы, но каждый раз называли его разными позывными. А всё потому, что их у него с полдюжины — специфика службы. Не буду перечислять всех его имён, но пусть будет Гриша. О нём я уже как-то рассказывал и буду еще не раз рассказывать, потому что о нём нельзя не рассказывать. Да что там рассказывать — романы писать и фильмы снимать. Джеймс Бонд по сравнению с ним — забавный шалунишка. Детсадовский малыш в коротких штанишках. Столько благодаря Грише «бронзулеток» появилось на мундирах его начальника — не сосчитать. А у него только одна, да и то юбилейная медаль. Правда, незадача: куда-то положил и забыл.

Гриша спец по «языкам» — такие специалисты штучные: Тунгус, Кама, Крава, Дёма… Гриша стоит особняком по своей шальной дерзости. Вот и в тот раз он решил наказать замполита 54-й бригады укров. А всё потому, что доставленные им «языки» в один голос жаловались: мытарит, гад, личный состав, лютует. Решили Гриша и Тунгус помочь солдатикам: хоть и враги, но всё же славянской крови.

Узнали привычки этого укроповского комиссара, распорядок дня, маршрут, а тут радиоперехват кстати: «Петух едет в вашу сторону на чёрном «черри». Это солдатики из штаба сообщили бойцам своей бригады. Тунгус, Кама и Гриша прошли нейтралку, вышли к дороге минут за двадцать до появления замполита, поставили «монку», натянули «луч»[96], затаились.

Взрыв разворотил передок машины и убил водителя, а замполиту повезло: выбросило в кусты, и он, ошалев от взрыва, бросился к посадке, где как раз затаились разведчики. Не добежал — рванула растяжка, но опять-таки только контузило да каблук осколком срезало. Допросили интенсивно, точку поставили ножом — жестоко, но это реалии, да и весил он пудов пять: такого борова тащить — себе дороже. В телефоне нашли порнуху, в кармане пятьдесят тысяч гривен, в папке карту позиций.

За уничтожение замполита бригады ВСУ и захват ценных документов начальник разведотдела получил орден. Тунгус удостоился рукопожатия. Гриша нарвался на начштаба и замечание за нарушение формы одежды. Послал начальника и получил три наряда вне очереди. Каму просто не заметили.

К слову о наших мобилизованных. Искал белгородцев, мотаясь вдоль линии фронта от севернее Сватово на юг до Кременной: поддержать надо земляков, помочь, ободрить, весточку передать. На войне романтики нет. Грязь, кровь, пот, мат, страх, трусость, отвага, голод, благородство, гнев, жестокость, самопожертвование, отчаяние… Зачастую это сваливается попеременно на одного, и хорошо, если в самом начале фронтовой жизни — выживание: тогда он успевает выкристаллизовать в себе тот алгоритм поведения, который позволит выжить или погибнуть, шагнуть в бессмертие или спрятаться за спины.

Белгородцы, как и все, тоже выбирали: Дима Лучанинов, парень из Белгорода, — честь и смерть за други своя. Сражаются Артур Безуглов и Иван Осетров. Сражаются их однополчане. Для них война — обычная работа без пафоса и фанфар. Эти не побегут. Но бывает по-разному.

Мы наткнулись на них случайно — валила через пахоту толпа расхристанных, с полпуда чернозёма на берцах солдат. Возбуждённые красные лица, колючие глаза, дышат загнанно. Нет, взгляды режут только вот у этих, что впереди, — ведущих. А у ведомых они больше испуганные, ищущие, надеющиеся.

Майор с ходу озлобленно завёл привычное: нас как мясо бросили под мины и снаряды, мы так не договаривались, такая война нам не нужна. Окружившие нас солдаты, те, что ближе, вторили ему напористо, но то и дело оглядываясь на дальнюю посадку: откуда могут прийти укры, и надо вовремя сорваться.

Мне не было их жаль: паника и трусость одного может привести к гибели многих. Это стадо уже не солдаты: струсивший, растерявшийся, вооружённый сброд. У Гриши к таким никогда не было жалости. Майор пропустил момент, когда глаза Гриши сузились в щёлочку на его ордынской физиономии (густо замесили монголы нашу кровушку, сколько веков прошло, а гены так и прут), и в этом была его ошибка. К тому же Гриша выглядит довольно молодо, что сбило майора с толку.

— У меня двадцать четыре года выслуги, я майор, а у тебя сколько?

— Восемь. Восемь лет войны. Из них семь — в батальонной разведке. А вам рекомендую взять себя в руки и вести бойцов обратно.

Гриша произнёс эти слова, почти не размыкая губ, в одной спокойной тональности, без мимики, и это сбило с толку майора. Солдаты затихли, но майор закусился:

— Никуда не пойдем. Пусть другие там воюют, а мы…

Гриша двоечкой сложил его пополам, и майор поперхнулся застрявшими в горле словами. Мгновенно обрушилась тишина, и стало слышно, как ветер тихонько перебирает опавшие листья. Двое против толпы. Скрестились клинками наши взгляды, и вдруг их потупились, зашарили по земле, отводились в сторону.

— Я из Белгорода. Завтра о вашем «героическом» бегстве будет знать город, и ваш позор ляжет на ваших родных.

Я не кричал, не ругался, не угрожал, произнёс негромко, но услышали все.

— Не надо, батя, если бы не этот… — боец кивнул на майора, сидевшего на пахоте, разбросав ноги и жадно заглатывая воздух, — то не дёрнулись бы.

Гриша вызвал по рации две «бэхи» с десантом и двинул на оставленные позиции. Следом, не оглядываясь, где шагом, где бегом, пошли, увязая в чернозёме, бойцы. Майора разоружили и отвезли в штаб.

К вечеру батальон отбил две атаки. Наш батальон, белгородский.

Вопрос: в силу врождённого идиотизма, пофигизма или намеренно в один батальон засунули всех «мобиков», вместо того чтобы разбросать их по уже обстрелянным подразделениям? Теперь придётся вытравливать страх, и дай бог, чтобы за один раз удалось.

Кстати, ещё раз о Тунгусе и его ребятах. Так уж случилось, что пересеклись с ребятами, воевавшими вместе с Тунгусом, потекли воспоминания, сдобренные горечью. Не стал сразу говорить, да и Гриша просил не рассказывать, но сегодня один чин посетовал, что «мобиков» почему-то мало награждают. Мол, гробы есть, а орденов пока нет. Матери, жене, детям сына, мужа, отца не вернуть, и медаль или орден — малое утешение, да и цена им нынче невелика — девальвируют не только деньги, но и цена жизни. Специфика награждения вызывает по большому счёту удивление и даже отвращение. Пытался объяснить ему, но на меня смотрели пустые глаза. Не поймёт.

Тунгус, ветеран астраханского ОМОНа, старлей, разведчик отдельного разведбата 2-го армейского корпуса ЛНР, раненым и контуженым ходивший по тылам, ставивший растяжки, минировавший дороги и бравший «языков», числившийся командиром сапёрного взвода, ОФИЦИАЛЬНО погиб не при выполнении задания, а… копая дома огород (которого у него не было!). Что называется, «поймал эхо войны». Если бы погиб на задании, пришлось бы выплачивать деньги родным, а так экономия оборонному бюджету. Больше года писали и добивались сослуживцы и друзья, чтобы наконец-то признали факт его гибели на задании. Армейские чины скрипя зубами сдались. Тунгус всё-таки перешёл в категорию «двухсотых» со всеми вытекающими последствиями.

Между прочим, Кама, получивший осколочное ранение голени на задании, по меддокументам прошёл как поранивший свою ногу… бензопилой — дровишки дома пилил, болезный.

А награды… Что награды? Подвиг солдата — глупость командира: старая истина. Примеров тому воз и маленькая тележка. Вот мытарств по поводу получения выплат за ранение будет немало.

Тунгус был не просто бойцом Луганского ополчения, то бишь армии ЛНР, нареченной Народной милицией. Он был офицером, разведчиком, легендой при жизни и тем более после гибели. Потоптались по его памяти, по его боевым друзьям, по всем, кто с оружием в руках сражается за Россию. Кому было надо девальвировать жизнь человеческую? Кому выгодно вызывать не роптание — ненависть к государству, которое волей подлецов бросает под бюрократический каток веру в справедливость, веру в то, что твой подвиг не будет забыт.

Ордена и медали получали за Тунгуса, Гришу, Каму штабные, без чести и совести, но со званиями и должностями. Такое было, есть и наверняка будет — такова натура человеческая.

Хотели повидаться с ребятами из разведбата — многое связывает. Увы, многих уж нет — души их смотрят на нас сверху, оценивают бескомпромиссно, жестко. Имеют право — сами никогда не подличали, вообще в разведбате было не в чести подножку подставлять что в службе, что в жизни. Одной семьёй жили, всё поровну: горе и радость, горбушка «черняги»[97] и патроны, заранее обговаривая, кому оставить последнюю гранату для самоподрыва.

Крава и Дёма из Лутугинского интерната. Это их позывные: у одного от фамилии, у другого от имени. В четырнадцатом сбежали в ополчение, да так и прижились. Воевали отчаянно и… смешно. Был случай: укроповский танк выполз на сопочку и давай палить по-нашему опорнику. Крава и Дёма ползком к нему, да только тот ждать не стал посланцев пролетарской мести и ходко начал улепётывать обратно к своим. Вот тогда эти двое отчаюг подхватились и бегом вдогонку: Крава с ракетой в руках, Дёма с ПТУРом, прижав его к груди, как малое дитя. Наши ребята, покатываясь со смеху, даже ставки успели сделать: догонят — не догонят, попадут — не попадут. Догнали, попали, вернулись. Естественно, никаких наград.