Сергей Белокрыльцев – Сага о призраках: Живым здесь не место… (страница 15)

– Неужели вам насрать на своё будущее?! Битый час кудахчете ни о чём, будто сборище безмозглых куриц! – Глазутый привычно взял узды инициативы в свои опытные полулегендарные руки, напрочь игнорируя вопрос Чичаса. И трактирщику это очень не понравилось. Но вида он не подал. В отличие от молодого и горячего парня Гуебоса Глазутого Гульяно Балытраво прожил в два раза больше его и раскрывать свои карты не торопился.

И тут, спустя битый час, совсем некстати в таверну “Синий рог” вернулся Кикосец Ветрокрылый. И мало того, что некстати, так ещё и необычным способом. Он, вероятно, ради пущего эффекта, вырос из-под земли. Но немного не рассчитал и вырос именно там, где стоял Гуебос Глазутый.

– Эй, Гуебос, где захочу, там и буду петь! – гордо заявил бард и не найдя онного растерянно поводил головой, чувствуя неладное. – А где ты?

Неудивительно, что он его не заметил. Лицо Гуебоса находилось в районе затылка Ветрокрылого, а сам певун немного влип в него. Раздались отдельные смешки, но такие короткие и прерывистые, будто, едва успев родиться, тут же гибли.

– Э, Ветрокрылый. – Чичас глазами, бровями и пивной кружкой выразительно показал барду, мол, обернись, обернись.

И бард обернулся. И весь мир стал для него неким подобием бледно-голубого мармелада с едва уловимой консистенцией, вязковатой и прохладной. Он словно окунулся в озеро эфирного желе.

– Ой! – пискнул Кикосец, отскочил в сторону и заблеял: – Мои из-извинения, Гуебос. О-очень неловкая ситуация, хе-хе.

Кажется, сдулся самый воздух, решивший разнообразия ради расстелиться по полу и побыть ниже травы. По крайне мере, многим присутствующим показалось, что стало как-то труднее дышать, хотя потребность в кислороде отпала по понятным причинам. Многие сглотнули. Чиксы, Расстегай и Влагосборник, коротко и пронзительно взвизгнули. Несмотря на многочисленные расправы над невинными клиентами, они были дамы впечатлительные и даже где-то сентиментальные. Бубенция обожала любоваться луной и мечтать, как прискачет принц на белом коне, желательно, битюге (битюг точно сможет снести на себе нагромождение пышек-покрышек размером со скирду сена в чулках и платье), влюбится в неё и увезёт в свой замок, где никого не нужно травить, спать за деньги и заниматься другой надоевшей бытовухой, а просто сидеть и смотреть на луну, подперев ладонью подбородок, есть розовые пирожные, кататься в коляске и гулять в белых кружевных перчатках.

– Да что ты такое, дурень, бормочешь? – с колкостью и опасностью ржавой зазубренной пилы произнёс Глазутый. Многие бы нервно воскликнули: “Э, мне пора идти! Всем пока!”. Но бард Кикосец Ветрокрылый был явно не из таковых. И вовсе не из-за твёрдости характера.

– Да, такое и бормочу! – заявил он, несколько опомнившись и наглея от страха всё больше и больше. Бард боялся до одури, но отступать было поздно. Слишком далеко зашёл. – Ты, балда неотесанная! Да кто ты такой, сударь, чтобы мне указывать? Не слишком удачливый воришка белья?

Взгляд Гуебоса налился запредельным мраком и не менее запредельной угрозой. Метафорическая ржавая зазубренная пила метафорически нежно коснулась призрачной шеи Ветрокрылого. Гуебос вдохнул полную грудь воздуха и исторг его через расширившиеся ноздри с таким шумом и напором, что ещё чуть-чуть и получилось бы чистейшее пламя.

Ситуация достигала точки кипения. Ещё несколько градусов сверху, и свидетелям происходящего ничего другого не останется, как вспотеть и, может быть, испариться.

– Что ещё поведаешь, мой друг? – зловеще спросил Гуебос, медленно приближаясь к барду.

– А ещё скажу, скотина ты необразованная, что я умею рассуждать логически! Ло-ги-че-ски, ослиная твоя башка! – медленно отступающий Кикосец помахал рукой перед глазами Гуебоса, которые при наличии крови могли бы ею налиться. Пронзительный голос барда отчаянно вибрировал, звенел и, взвизгивая, едва не срывался. – А всё оттого, что у меня высшее музыкальное образование! Поэтому я умею рассуждать логически, а ты нет, мартышка нечёсаная! Слушай сюда, дружочек, я уже умер, я призрак, как и ты, правильно? Правильно! – с взвизгом подытожил Кикосец. – А значит ты мне ничего не сможешь сделать! Ха! Ха! Ха! – Бард расстрелял смачными хахами лицо Гуебоса. – И верно не “блюдин”, а “блюндин”, малограмотный крендель в запеканке!

– Всё сказал? – уточнил крендель в запеканке.

– Ага, – согласился Кикосец, рукой перетягивая дульцимер к животу. – А теперь я исполню славную песенку “Кородент без штанов”. И плевать на отсутствие стен! Мне никто ничего не сделает! Жиил да быыл кородент!..

Начал он и тут же закончил, потому что Гуебос могучим рывком сорвал дульцимер с ремней и со свирепым рыком обрушил его на макушку Кикосеца. Схватил обмякшего певуна за грудки, врезал ему кулаком в нос и вышвырнул из “Синего рога”, нимало не смутившись отсутствием стен.

– А теперь слушай сюда, сопляк, – сказал Гуебос, засунув большие пальцы под пряжку ремня и расставив ноги. – Нет “логично” и “нелогично”, а есть “хочу” и “не хочу”, “могу” и “не могу”, и один хороший удар завсегда вернее тысячи слов. А сейчас, Пердокрылый, мне захотелось врезать по твоей пустой башке, потому что ты меня сильно взбесил, чего я настоятельно рекомендую никому не повторять. И у меня получилось. Логично? Логично.

И Гуебос Глазутый отвернулся продолжить прерванное общение с остальными.

У Кикосеца всё расплывалось и темнело перед глазами. Оказывается, призраки очень даже ощущали боль. Бард глухо мычал и ослепшим и покалеченным насекомым ползал по земле неровными кругами. Наконец, ему удалось подняться на ноги и он, сутулый и жалкий, держась за страшно гудящую от боли голову, шатаясь, побрёл куда-то наугад. Никто ещё так не унижал его и не избивал. И никто, никто не заступился.

Хейзозер проникся глубочайшей жалостью к несчастному барду. Он, конечно, хам, но зачем же так избивать?! И гитара расквасилась. Или как эта штука называется? Как он будет играть свои песни, новую-то уже не достанешь.

Пока Хейзозер снедался кручиной, голубоватые ошмётки мелко задрожали, как пудинги на столе психованного повара, потянулись к проломленному корпусу инструмента и с магнитной меткостью попрыгали в разломы и дырки, залепляя их собой. Гитару как бы замазывали универсальным восстанавливающим веществом. Не прошло и минуты, как она полностью зализала раны и, как ни в чём не бывало, целёхонькая, поехала по бледно-сиреневой траве, будто санки покатились по льду. Хейзозер догнал её, подхватил и направился туда, куда тянулся гитарный гриф, а тянулся он к своему владельцу, потерпевшему сокрушительное фиаско.

Увлекаемый слабо рвущейся из рук гитарой и восхищённый её преданностью, Краснощёк следовал зову инструмента, как следует хозяйка зову своего огромного пса, которому вдруг приспичило свернуть с парковой дорожки и ткнуться носом в самую наимерзейшую, самую наигнойнейшую, самую наивонючейшую мусорную кучу в беспардонной истории парковых куч мусора… Предыдущее предложение никоим образом не намекает смутно, что Кикосец Ветрокрылый наимерзейший, наигнойнейший и наивонючейший. Никоим. Бывали барды и погнильше. Зачастую таких бардов рано или поздно находили по утрам в ранее упомянутых зловонных мусорных кучах, преимущественно, паркники.

Паркники, кажется, рангом повыше дворников, но пониже площадников. А ещё есть лестничисты, закоулочи, тупильщики, арочи, мостники, брусчники, дорожельщики, тропинные, комнатушники и пердонаристы. У уборщиков, надо заметить, весьма сложная и строгая иерархия с запутанной для непосвящённых системой знаков отличия, наград, уставов и ежемесячных постановлений. До того дошло, что нанять уборщика выходило весьма рискованной затеей. Вполне могло сказаться, что комнатушник на время уборки имел полное право вырезать на стене свои контактные данные. И ведь вырезал мерзавец. А если заказчик противился, уборщик издавал полный праведного гнева вопль: “Тварь я дрожащая или кто?”, извлекал из-за пазухи на свет божий новенькую конституцию УЦ (Уборочного Цеха) и сурово потрясал ею. А могло и совсем переклинить; ревматизм, остеохондроз и артрит не дремлют. Было благоразумным в следующий раз нанять того же уборщика, потому что новый вырезал свои контакты на другой стене и, конечно, старался сделать свои контактные данные заметнее оппонентных контактных данных. Некоторые в своём рвении доходили до того, что дырявили стены. Кстати, строительно-монтажный пистолет изобрели именно уборщики.

Инструмент рода лютневых плавно обогнул кладбище по краю и устремил свои колки к изваянию дракона с твёрдым намерением безучастно оплыть и его. В двенадцатиструнном, насквозь промузыкаленом мире дульцимера физические объекты имели такие же шансы на существование, как в нашей вселенной свет, с румяной корочкой поджаренный на сливочной тьме. Для дульцимера под образом дракона подразумевались несколько коротеньких басисто-мрачноватых мелодий, наложенных одна на другую. Обитали эти мрачноватые мелодии в миксолидийском ладу, поселившись в тёмных безднах миноров, но не чурались порой светлых мажорных надгорий.

Обладай дульцимер необходимым восприятием и самостоятельным мышлением, он бы искренне недоумевал, почему люди занимаются всеми этими бестолковыми копошениями (едят, пьют, спят, любят, работают, развлекаются, ненавидят), когда для счастья всего-то и нужно пробить у себя в животе дырку, выскоблить себя, натянуть на лицевую часть корпуса некоторое количество струн, настроить их и играть в своё удовольствие. А стань дульцимер по странным прихотям рока кородентом, он бы принялся активно практиковать дыросверление в брюхах подданных с последующим их выскабливанием и внедрением струн в веском убеждении, что такое обращение пойдёт подданным только на пользу. Главное – избегать фальши и полностью растворяться в музыке.