Сергей Артюхин – Другим Путем (страница 40)

Драгомирову, однако, вопрос о Бахтияре на одной из больших "встреч с народом и прессой" задали. Глупо, конечно, но корреспондент лондонской "Таймс" решил, что стоит хотя бы попытаться.

И вдруг получил ответ. Правда, совсем не тот, что ожидал:

– Если бы Советский Союз захотел убить Теймура Бахтияра, то тот уже бы умер. Но смерть этого человека в планы СССР не входит. Мы последовательно добиваемся его выдачи для открытого международного суда за военные преступления. И попыток своих прекращать не собираемся, – на лице советского лидера застыло все то же выражение слегка расслабленного человека, ведущего беседу о дожде или видах на урожай. Разве только добавилось хмурости и грусти… Но ответ точно не напоминал раскаяние или оправдания. Скорее, сожаление о том, что у советского государства отобрали – точнее, попытались отобрать – право зарезать барана самостоятельно. – Не секрет, что означенное лицо ответственно за множество самых страшных преступлений. Среди них казни военнопленных и мирных жителей, пытки и другие карательные акции. Этот же случай с нападением просто показывает, что иранский народ устал ждать правосудия от лица мирового сообщества и попытался взять его в свои руки. Осуждать людей за это я не могу.

Англичанин попытался продолжить тему, но оказался перебит многочисленными китайскими и восточно-европейскими журналистами. Других шансов задать "острый" вопрос ему не предоставили. Что, впрочем, не значило, будто Драгомирова не интересовала возникшая проблема. Нормальные переговоры с курдами оказались сорваны – они требовали голову Бахтияра, и попытки его убийства их не интересовали. Только результат.

Но теперь добиться желаемого стало чем-то почти нереальным. По крайней мере, не в ближней перспективе. Судоплатов клятвенно пообещал сделать все возможное, но генеральный секретарь и так не сомневался в том, что тот болеет душой за дело. Вот только смущали вполне себе объективные трудности, ясно видимые даже из Москвы.

Как бы то ни было, сейчас оставалось только ждать.

Терпения, впрочем, бывшему летчику-истребителю, одному из самых опасных хищников прошедшей не так и давно Второй Мировой войны, было не занимать.

Мгновения прошлого. Германия, сентябрь 1944-го года.

Великий фюрер германской нации в подавленном состоянии находился уже неделю. Каждый день с фронтов приходили сводки одна хуже другой. Вот и сегодня Кейтель принес ужасные новости. Русские отразили удар Вермахта у озера Балатон и перешли в контрнаступление. Это буквально кричало – все! Конец! Финита!

Останавливать советский бронированный каток было нечем и некому. Отчаянная попытка отбросить Красную Армию за Дунай только ухудшила положение – потери в авиации, танках, артиллерии и живой силе оказались непозволительно велики. Если бы операция завершилась успехом, то оно бы того стоило, но войска Сталина выстояли. И более того – ответили ударом на удар.

Однако хуже всего на фюрера подействовало не это. Отход эсэсовских войск без команды – вот что пугало и лишало последних надежд. Их боевой дух иссяк. Окончательно. Нет, оставались еще в распоряжении Генерального Штаба хорошие, боеспособные соединения – но веры в победу больше не было. Даже самые фанатичные прекрасно понимали, что провал на Балатоне означает потерю Австрии и Южной Германии. Учитывая, что русские уже не так далеко от самого Берлина… Это конец.

В окружении все еще сражалась шестая танковая армия СС, но жить ей осталось от силы несколько дней. Русские уже захватили превосходство в воздухе, установили внешнее кольцо – и последняя серьезная сила на их пути лишилась всяких надежд на спасение.

Усилить фронт хоть кем-то, хоть как-то, хоть сколько-нибудь Гитлер тоже не мог. Потому что плохо было везде. В Италии и Франции стремительно наступали американцы и англичане, на востоке – русские, югославы, а с недавних пор еще и болгары…

Вермахт отступал на всех фронтах. Раз за разом попытки стабилизировать ситуацию проваливались, оставляя все меньше и меньше надежд на хоть сколько-нибудь благополучный исход войны. Вспомнился Бек, взятый гестапо за подготовку переворота. "Мы проиграли войну в сорок первом. Сорок второй и сорок третий просто лишили нас шансов на выживание", – эти слова из протокола допроса, прочитанные фюрером, сейчас жгли то, что заменяло нацистскому вождю душу.

– Нет! Германия будет сражаться! – попытки убедить себя у Гитлера всегда получались неплохо. – Мы их остановим!

До окончания Великой Отечественной войны оставалось меньше двух месяцев…

Глава 15

Последнее время Богдан все чаще ловил себя на мысли, что с нетерпением ждет каждой субботы. Время, которое он раньше тратил на размышления перед камином или на террасе, смотря на огонь или звезды, с недавних пор генеральный секретарь проводил несколько по-иному.

Все началось после той памятной конференции в университете и не менее памятного студенческого бала. Так до сих пор и не ответив себе, кто из девушек ему нравится больше, Драгомиров рассудительно отложил этот вопрос на потом. А пока что наслаждался их компанией, твердо пообещав себе сделать выбор к концу августа.

Однако это было лишь частью происходящих в его жизни изменений. Помимо прочего, подмосковная дача генсека потихоньку превращалась в место, где субботними вечерами встречались те самые представители "технократии", в которой он видел будущее СССР. И, помимо "технократов" состоявшихся, сюда могли получить пропуск и те, кто только постигал науки в московских университетах. Естественно, не все – только лучшие из лучших. Те, кому, опять же, такое право доверили сами студенты.

А потому суббота из дня тихого превратилась в день шумный, наполненный общением с будущей – и настоящей – элитой страны.

Начавшиеся на более-менее регулярной основе лишь весной, причем поздней, эти встречи, однако, довольно заметно сказались на результатах летней сессии. Попасть в гости к человеку, олицетворяющему собой Советский Союз, первому лицу государства как такового, плюс возможность пообщаться со знаменитыми конструкторами и учеными, артистами и военными… Не надо объяснять, чем это казалось молодым людям, особенно тем, кто только недавно выбрался в Москву из какой-нибудь деревни или маленького провинциального городка. В университетах мгновенно организовалась самая настоящая гонка. В учебе, спорте и даже самодеятельности.

Алена с Дарьей в обстановку вписались идеально. Обе были отличницами, обе имели заметные успехи во "внеклассной деятельности": Дарья выступала за физтех в гимнастике, а Алена играла в студенческом оркестре МГУ на рояле. Так что одним выстрелом Драгомиров убил сразу целую толпу зайцев. Поднял собственную популярность в народе (пусть и казалось, что ей расти уже некуда), в очередной раз представил СССР в ангельском свете перед остальным миром (ибо встречи эти никакого секрета из себя не представляли, а потому на них пару раз засветились даже и иностранные гости) и улучшил успеваемость в столичных вузах. Побочно получив великолепный предлог приглашать к себе на дачу обеих девушек.

Последнее, впрочем, в каком-то смысле играло ему на руку. Мужики, ухмыляясь, понимающе кивали головами: "Я б тоже мучился – из таких-то выбирать. Тут же голову сломаешь". Женщины смотрели на ситуацию с другой стороны – ведь это так романтично! Одинокий рыцарь в сияющих доспехах ведет себя как джентльмен и не может выбрать, какая из них является "той самой". И как раз активно обсуждали этот выбор. Учитывая, что в Советском Союзе традиция льстить начальству все еще была сильна, в "Правде" как-то появилась хвалебная ода высшим учебным заведениям. В частности – московским. И рассказ об успехах студентов тоже. И некоторых студенток… Потом, конечно, сверху прилетел втык – но дело уже было сделано. Народ намек понял и сплетничать принялся еще активнее. В конце концов, в пятидесятых годах мыльных опер в СССР по телевидению не показывали…

Так что образовалось сразу три партии, всегда проявляющиеся в кухонных разговорах. "Алены", "Дарьи" и "кто-нибудь еще, а то эти Самому явно не пара". У мужиков, кстати, все три фракции тоже присутствовали. Даже на бутылку забивались, кого выберет генсек.

Сплетни – чего с ними-то поделаешь…

– Понимаешь, Лена, сейчас впервые в истории настал такой момент, когда переход человечества на следующую ступеньку цивилизации возможен относительно мирно, – вечерняя прохлада уже чувствовалась здесь, в лесочке рядом с подмосковной дачей Драгомирова. Легкий ветерок, треплющий непослушные волосы, делал его гораздо менее серьезным на вид, добавляя к вечно строгому образу какой-то молодецкой удали.

Разговор, впрочем, шел довольно серьезный. Прогуливаясь с Аленой под сенью зеленых крон, Богдан пытался объяснить ей, каким видит будущее советского государства:

– У нас есть шанс доказать, что война для этого не нужна. Нам надо лишь только выиграть соревнование двух столь антагонистичных друг другу систем без пролития лишней крови. Выиграть убеждением, своими достижениями и успехами, а не войной.

– Но ведь товарищ Сталин писал про то, что при приближении победы противоречия будут нарастать? – Лена поправила спадающую на глаза челку и задиристо улыбнулась.