Сергей Арсеньев – Пионер Советского Союза (страница 61)
— Купившие?
— Конечно, купившие. Ведь всё продаётся, всё. Суды продажны полностью. «Закон что дышло, как повернул — так и вышло». Эти, в Думе, нарисовали под себя таких законов, чтобы их невероятно широко толковать можно было, а потом по этим законам и живут припеваючи. Да, закон в стране, вроде бы, есть, только вот помощи от него простому человеку вовек не дождаться. Знаешь, на что закон тот похож? Он похож на древнего могучего богатыря, который спит в глубокой-глубокой пещере. И обычный человек до него ни в жизнь не докричится, не разбудит. А вот депутат или генерал или министр — те да, те волшебные заклинания знают, которыми этого богатыря разбудить можно, позвать на помощь, когда это именно им нужно. И при этом внешне, внешне всё вроде бы как хорошо, благополучно.
— Так ли уж и хорошо?
— В столице в основном нормально, хотя по стране если в целом брать — то развал и разруха. А в столице ничего так. Воры, народ ограбившие, друг к другу в гости ездят, нарядами своих купленных актрисулек хвастаться, жрут в три пуза, по курортам шастают. Война если и идёт, то где-то там, далеко. В столице ведь не стреляют на улицах. Беспризорных ребят кучи — так что ж с того? Потом решим как-нибудь проблему с ними. Когда-нибудь, не сейчас. А если кто открыто недовольство выражает, так ведь полиция есть на то. Их, недовольных, немного, сосем немного. Их же пересажать всех можно вполне.
— Но не пересажали.
— Не пересажали. Лен, у нас ведь много ещё тех, кто своими глазами видел всё это. Ты походи по двору, поспрашивай стариков, они правду тебе расскажут. Как в Феврале полыхнуло всё в один миг, когда народ реально озверел. Как сотни тысяч людей, что ещё вчера мирно ходили на работу, вдруг вышли на улицы и сказали: «Хватит! Долой!». И всё рухнуло. Сразу, в один миг. Потому что власти народ уже не верил абсолютно, совсем не верил. Заврались они полностью. И первым, конечно, Николашку пинком под зад с трона!
— Саш, но ведь Николай — он же хороший человек был, я читала много про него, — говорит Ленка, всё так же неотрывно смотря в окно вагона на встающее над небом солнце. — За что его убили-то?
— Хороши? Да ну?
— Слышала такое? Это о нём.
— А у нас его церковь канонизировала.
— Знаю. Козлы в рясах. И потом, Лен, даже если бы ты была права, всё равно убили не хорошего человека Николая Александровича Романова, а убили последнего русского императора Николая II. И каким он был в жизни человеком — неважно. Убивали не человека, а императора.
— По-твоему, это справедливо?
— Да. Это издержки профессии, у царя работа такая опасная. Корону вообще обычно снимают вместе с головой. Абсолютная монархия. Бесконечная власть подразумевает и бесконечную ответственность.
— А его дети?
— Наследники.
— Даже девчонки?
— У нас были императрицы-женщины, напомнить? Нет, правильно их всех убили.
— Всё равно жалко их.
— Жалко у пчёлки. Нечего этих кровососов поганых жалеть. Вот простых людей, которых в Гражданскую просто тьма погибла, вот тех жалко. Даже белых, если честно?
— Белых?
— Белых. Ну, я рядовых бойцов в виду имею, не Деникина с Корниловым, конечно, и не помещиков толстопузых. Которые настоящие угнетатели, которые помещики и капиталисты, так те мигом по Парижам да по Лондонам порскнули, воевали-то не они. Воевали за белых простые люди… А простые, рядовые бойцы, они все обмануты были. И тоже за Родину воевали, пока не поняли, на чьей стороне правда. Вон, того же Верещагина взять. Вот такие, как он, как раз в штыковые атаки и ходили. У нас потому и война такая напряжённая была, что мы сами с собой воевали. Верещагин воевал против Сухова, Сухов против Верещагина, но при этом оба они — за Родину. Оба, одновременно. А не как у вас.
— Чего у нас?
— Я про вашу клоунскую революцию 91-го года говорю. Я про неё ещё в самый первый день прочитал, так интересно было. И потом ещё читал много. Я, Лен, сейчас про август 91-го, наверное, больше знаю, чем про октябрь 17-го. Всё же, что ни говори, но в Интернете искать и читать куда как удобнее, чем в учебнике или просто в какой бумажной книжке.
— У нас в 91-м гражданская война зато не случилась.
— Так и я про то. А почему не случилось гражданской войны?
— Эээ… Люди поумнели?
— Угу, а у нас все дураки были и прямо всю жизнь до этого мечтали соседей перерезать.
— А почему тогда?
— Да у вас просто правых не было, вот почему, с обеих сторон воры и предатели, Кривда против Кривды, вот Народ ни одну из сторон и не поддержал, некого поддерживать просто было. С точки зрения масс вся эта возня в Москве была чем-то вроде борьбы двух мокриц в стеклянной банке. С одной стороны неслось:
А с другой стороны, от их врагов, что-то вроде:
Ну. Какие знамёна, такие и бойцы. А вот если бы в 91-м кто-то громко, на всю страну, заорал:
Да, вот так, громко. И что бы было с ними, с предателями? Да эту всю поносную ельцинско-горбачёвскую гнусь мигом как ветром сдуло бы. Только вот не встал никто, не сказал. И Народ промолчал. Одна мокрица задавила другую мокрицу — вот горе-то! Правда, потом оказалось, что победившая мокрица была куда как хуже и гаже проигравшей, но так ведь это всё уже сильно потом выяснилось.
— И что нам делать теперь, теоретик ты наш революционный?
— Теперь, Леночка, ты поднимешь с креслица свою попу и понесёшь её в ванную. Серьёзно, Лен, или умойся и расчешись, через полчаса уже Минск. Нас ведь сам товарищ Пономаренко встретить обещал, не забыла?
Ленка молча встала и ушла (похоже, обиделась).
А границу мы глубокой ночью пересекли. Там же, в Бресте, нам колёсные пары меняли на вагоне, но Ленка и Светка всё это, кажется, бессовестно проспали в своём купе. Во всяком случае, в зал они не выходили, как я.
Да, в зал. Мы прямо как баре едем, я раньше даже и не знал, что такие вагоны вообще существуют. Нас с Ленкой и Светкой в личном салон-вагоне рейхсфюрера везут и у меня с ними два купе та троих, во как!
И ещё у нас литерный поезд, который вне расписания идёт, почти не останавливаясь (только водой паровоз заправить останавливаемся). Кроме нашего с Ленкой и Светкой вагона в поезде есть ещё вагон-ресторан, штабной вагон и два вагона охраны. Несёмся, как сумасшедшие (хотя и всё равно медленнее, чем в 2013 году пригородные электрички ходят).
А охраны у нас, похоже, рота целая. С пулемётами и даже зенитными автоматами. Ночью, в Бресте, пока Ленка и Светка спали, я картину наблюдал, как охрана менялась. Молчаливые бойцы в фуражках с малиновым околышем молча меняли на постах таких же малоразговорчивых бойцов в чёрной форме с серебристыми молниями в петлицах. Да, вот мы уже и в СССР. Приехали. Мюллер отпустил нас.
А за моё освобождение Ленка ему новенький ноутбук (маленький компьютер) подарила (хотя как подарила — платил-то за него в магазине всё равно Мюллер). Но Ленка зато на тот ноутбук Мюллеру кучу всякой информации накачала на все случаи жизни. Правда, честно предупредила, что товарищ Сталин получит никак не меньше. И ещё вся эта информация запаролена (всё же Ленка не верит до конца немцам), и пароль Мюллер узнает по телефону, когда Ленка в Москву приедет. Мюллер был недоволен, я заметил, но всё равно согласился. Мне показалось, что он от Гесса (нового фюрера немцев) такое указание получил, вот и не возникал особо.
Поезд замедляет ход, подъезжаем к Минску. Нас Пономаренко, секретарь ЦК Белоруссии встречать должен. Ой, как же я волнуюсь! До сих пор не встречался с такими важными товарищами (Мюллер не в счёт — он не наш).
Причёсанная Ленка вышла из ванной с полотенцем под мышкой и влажным лицом. Умылась-таки, колбаса. А что у нас на завтрак? Рано ещё, седьмой час, но нас, наверное, всё равно покормят. Я бы яичницу с салом съел. Вовка, кстати, тоже любит такую (ой, как я по брату соскучился!). Из девчачьего купе выглядывает заспанная Светка (ага, тоже проснулась, сейчас я и её прогоню умываться!).
Дверь в вагон открывается, на пороге появляется отчего-то растерянный Тимофей Дмитриевич. Тьфу-тьфу!! Да не тот, не тот! Не переводчик вонючий. Этот — настоящий, старший лейтенант НКГБ и личный порученец товарища Меркулова. Тёзка он просто, так вот «повезло» ему.