Сергей Анисимов – Вариант «Бис»: Дебют. Миттельшпиль. Эндшпиль (страница 89)
– Если мы их выпускаем, Бонэм-Картер сам с ними связываться не будет, это я лично ему прикажу. Погода… Она вряд ли улучшится, а скорее и наоборот. Если они дойдут до Мурманска, то все эти жертвы, две тысячи погибших американских моряков, наши метания – все будет зря. По большому счету это будет означать, что после потопления «Шарнхорста» год назад мы все зря ели свой хлеб и переводили топливо, за которое платили жизнями экипажи «купцов» и эсминцев…
– Они могут попасться и субмаринам наци.
– Не стоит на это особо рассчитывать. С абсолютно той же вероятностью им можем попасться и мы. Даже, пожалуй, с большей – мы еще в проливе, и нас могут атаковать даже янки, с них станется.
– Силуэт «Кинг Джорджа» уникален, спутать его с чем-то – значит совсем себя не уважать.
– Разве что с «Лондоном».
– В любом случае они предупреждены, что линкоры флота метрополии в море…
Перебрасываясь фразами, офицеры штаба расселись по креслам. Вестовые в белых перчатках принесли чай с бисквитами, мирная обстановка в салоне напоминала какой-нибудь аристократический офицерский клуб в Лондоне или Ливерпуле – основных нервных узлах морских операций. Адмирал разрешил закурить, и разговор стал еще более непринужденным.
У Элксенсона мелькнула мысль, что все вокруг свихнулись, но этого просто не могло быть, и он решил, что сам сходит с ума. Нереальность происходящего подчеркивалась темой разговора. Обсуждалась наиболее выгодная дистанция ночного боя, и в качестве «адвоката дьявола» выступал старший артиллерийский офицер линкора, фанатичный приверженец крупной артиллерии. Еще год назад его любимым коньком была разработка фантастического варианта ситуации, когда тяжелый корабль, не замеченный авиаразведкой, внезапно атакует соединение авианосцев. После потопления «Беннингтона» именно в таких условиях его авторитет возрос неизмеримо.
Неизмеримо возрос к этому моменту и авторитет генерала армии Баграмяна, оказавшегося первым из командующих фронтами, кому удалось добиться значительного успеха в медленно разгорающейся битве на просторах северо-западных земель Германии. К восьми часам вечера отдельные подвижные группы 4-й ударной армии генерала Малышева сумели внезапным рывком захватить неповрежденные мосты через Эмс – чистое золото по военным меркам. Через часы, за которые спешно собранные тыловые части американской дивизии пытались отбить переправы у держащихся за них ногтями и зубами десантников, уже вдоль северного берега реки прошла, отслаивая от Эмса, как стамеска, американскую технику и живую силу, головная бригада 3-го гвардейского мехкорпуса.
– Кто? – вопросил вдыхающий холодный трубочный дым генералиссимус стоящего навытяжку генерала.
– Полковник Кремер, командир восьмой гвардейской мехбригады.
– Где представление?
Генерал не понял, и Сталин с раздражением подумал, что даже хорошие новости ему иногда приходится выслушивать от идиотов.
– Представление к званию Героя, обещанного командиру первой части, которая пересечет коммуникации.
– Да, товарищ Сталин. Командир корпуса, наверное, представит листы после завершения операции…
– Нам придется извести много чернил на подписи к наградным листам, товарищ Сталин, но это будет самой простой частью.
Последние слова произнес Шапошников – один из немногих армейских военных, присутствовавших в последние дни на заседаниях Ставки. Ключевые фигуры – Жуков, Василевский – были в войсках.
– Да… Чернил в стране хватит. Гм… Значит, все-таки Баграмян, а не Черняховский. Интересно. Я не ожидал такого.
– Иван Христофорович в исключительно хорошем темпе разделался с противостоящими ему частями, не постеснявшись вовремя задействовать Вольского. Перед ним не оказалось крупных танковых частей, а вот Иван Данилович столкнулся с сопротивлением немецкого танкового корпуса, более устойчивого в гибкой обороне, чем американские части. Бывший «Герман Геринг». И вообще в полосе третьего Белорусского оказалось больше немецких частей, чем мы предполагали. Не знаю, можно ли в этом винить разведку – она сработала выше всяческих похвал…
Шапошников закашлялся под осуждающим взглядом Сталина, но справился с собой и добавил:
– Разведданных никогда не бывает достаточно. Что-то я не встречал в своей жизни ни одной карты, выкраденной со стола Рауса[151]. И хорошо. Потому что я бы ей не поверил. Просто так ничего достаться не может. Надо думать, как усилить одиннадцатую гвардейскую, чтобы она наконец опрокинула чертова «Геринга», а то он нам всю обедню испортит…
Он снова начал кашлять.
Сталин, сев, машинально постукивал трубкой по рукаву, задумавшись.
– Хватает ли ему противотанковых средств? – спросил он после непродолжительного молчания.
– Когда наши войска дерутся с германскими танковыми частями, противотанковых средств хватать не может.
Сталин посмотрел на Шапошникова несколько удивленно – такая формулировка ему понравилась. Открыв блокнот, он быстро записал фразу маршала, подчеркнув ее дважды.
– Усилить Черняховского. Всемерно. Пусть товарищ Жуков представит требования. Что с северо-западным фасом?
– Хуже. Ни недооценки не было, ни просчетов. Просто не хватает сил, чтобы ломать их в таком же темпе, как с востока. На голландской границе их очень хорошо поддерживают канадцы и британцы, и хотя у них недостаточно сейчас сил и средств для решительного наступления, но нашим войскам приходится тщательно беречь свои фланги. Единственным положительным фактором здесь является то, что наступающим частям приходится действовать против участка ответственности американских частей – в обороне они не так хороши, как немцы или англичане. Все перемешалось, армии толкаются и меняют зоны ответственности после каждого нашего значительного удара. На восемьдесят-сто километров южнее или севернее было бы еще хуже.
– Хороши… Сами они хороши. Чем закончился контрудар Коты? Его… удержали?
– Так сказать, пешка за качество, товарищ Сталин. Ходжес и Киан[152] списали еще одну дивизию, а Стариков потерял силы и темп. На волоске все висело. Часы решили. Часы и роты. И самое важное – истощается авиация. Потери огромны, и особенно на северо-западном фасе, где концентрация авиации вражеской возрастает с каждым днем. Действовать над полем боя становится все сложнее и сложнее.
– Никто и не говорил, что это будет легко. Но с вами, товарищ Шапошников, я согласен. Авиация на этом участке действительно заслуживает особого внимания. Спасибо за совет.
Маршал кивнул. Он был в официальной отставке с июня сорок второго, и его голос в Ставке был почти чисто совещательным, как и голоса всех остальных. Только решение самого Сталина было окончательным. Еще никому и никогда не удавалось навязать Верховному свою волю – только переубедить, причем ценой значительных усилий, напряжения и нервов. И риска: никогда не знаешь, чем может закончиться такая попытка. Но на уровне «советов», которые старому армейцу давать позволялось, можно было направить мысли Вождя в соответствующем направлении. Шапошников был одним из немногих, кому Сталин демонстрировал свое уважение, и ему вообще разрешалось больше, чем другим.
Конец дня двадцать первого ноября встречали в разных местах по-разному. Экипажи кораблей идущих в океане эскадр, продиравшихся через непогоду, лязгали зубами от холода и напряжения. Многие не спали уже вторые или третьи сутки и не ожидали, что смогут уснуть и в эту ночь.
Отстающая на несколько часовых поясов Европа полыхала орудийными вспышками, контрастно высвечивающимися на фоне чернеющего неба. В нем проносились рыжие росчерки советских и немецких реактивных снарядов, ищущих пехоту и технику. Нащупывали друг друга мечущиеся с места на место батареи, поднимались в воздух твари ночного неба – русские «ночные ведьмы» и немецкие
Еще восточнее мчались на всех парах составы, влекущие к фронту людей и оружие, чтобы напитать войну. Пятнадцать составов – одна дивизия. И назад – с превращенными в металлолом боевыми машинами, безвозвратными потерями бригад и корпусов, с санитарными поездами, за которыми в пропитавшемся кровью и гноем воздухе висел беззвучный крик. Круговорот веществ в природе, насмешка над школьными штампами.
Американцы так и не решились повторить свою недельной давности попытку массированной дневной бомбардировки. Судя по всему, эффект русского варианта «Гроссе Шлага» оказался достаточно значимым. В зоне досягаемости «крепостей» у русских не имелось никакой значимой индустрии, бомбардировка европейских городов, даже находящихся на оккупированной ими территории, их, разумеется, не трогала, а бомбить менее крупные цели было сложно. Ночным бомбардировщикам Королевских ВВС работы было больше, но и их активность большого и непосредственного влияния на развитие ситуации пока не оказывала.
В последние дни советское командование начало привлекать авиаполки глубинной ПВО к задачам тактического уровня – с жуткими клятвами не втягивать их в обычную мясорубку, беречь каждую машину, каждого летчика. Теперь они обеспечивали ПВО армейского и фронтового тыла – занятие почти по профилю.
Разнообразие встреченных неприятельских машин поражало воображение. В течение всего двух дней перелетевший из Зблева корпус, оставивший на родном поле почти весь тыл и по эскадрилье с каждого полка, встретил в воздухе и старых знакомых – немецкие «юнкерсы» с «хейнкелями», американские «бостоны» с «митчеллами» и невиданные еще летчиками «мародеры», чья живучесть и скорость стоила им немало крови.