Сергей Анисимов – Гнев терпеливого человека (страница 63)
– Товарищ Командующий, докладывают 35-я и 37-я. Вступили в соприкосновение с противником.
– С богом, мальчики… Давайте, родимые…
Мальчики, ну да. Генерал-лейтенант знал обоих комбригов лично. 35-я отдельная гвардейская комплектовалась алтайцами, а 37-я отдельная гвардейская – жителями Республики Бурятия, в том числе собственно бурятами. Репутация у обеих этих бригад у противника была по-настоящему пугающей. Обе давно действовали вместе, и генерал-лейтенант, не стесняясь, звал обоих комбригов «мальчиками». Они были совершенно не похожи один на другого внешне, и уж точно не были похожи на него, старого человека. Но они были одной с ним волчьей породы, вот что важно.
Тактический планшет мигнул экраном, обновив информацию. Спутник шел с запада на восток, охватывая с огромной высоты почти всю картину в целом. Мощности процессора планшета ни при каких условиях не могло хватить для распознавания объектов, но это был просто экран – и распознавание, и преобразование шли на совершенно других, очень и очень серьезных машинах. Спрятанных под метрами бетона и обслуживаемых десятками компьютерных специалистов в погонах и без. Значки и иконки на 10-сантиметровом экранчике были результатом их непростого труда. И генералу стоило сил понимать: каждый из этих значков – за исключением фантомов, прошедших все фильтры ложно-положительных сигналов, – состоял из вражеского железа и живых врагов. У него уже создалась правильная привычка, он не имел соблазна считать происходящее командной игрой или даже просто учебой, проводимой на компьютерной модели. Пропущенная, не принятая во внимание иконка могла обернуться тысячей бумажных «похоронок». Бесполезно потерянной на марше бесценной зенитной батареей или накрытым на исходной позиции драгоценным ракетным дивизионом. И в конечном итоге – поражением.
– Видите?
– Так точно, видим… Ну ничего ж себе, а?..
Это только в дурных фильмах Командующий, сурово наморщив лоб, непрерывно отдает приказы усталым, но уверенным голосом. На самом деле, сейчас, сию минуту, комфронта был скорее наблюдателем. Огромная подготовительная работа, проведенная и его штабом, и им самим, и тысячами офицеров всех рангов, должна была сейчас или начать окупаться, или с треском отправиться прямым ходом в жопу. И он с настоящим, буквальным замиранием сердца смотрел: «Ну, ну, ну?» Пришелся ли их удар по цели или лег в пустоту, по многим десяткам и сотням надувных макетов, изображающих танки, бронемашины, вертолеты в капонирах? По имитационным командным пунктам, расположение которых бережно скармливалось его разведчикам, партизанам, гражданским наблюдателям? Еще и жизнями платившим за эти данные, которые вот сейчас окажутся ненастоящими?
Каждый офицер знал: любой план может оказаться ничем, пшиком. Сколько уже было таких случаев в его собственном опыте, далеко не всегда гладком и победном? Много, слишком много. Какова вероятность того, что и он сам, и его штаб недооценили или вообще не приняли во внимание один или несколько факторов? Что один или несколько из десятков компромиссов, на которые они пошли, оказался в корне ошибочным? Невозможно сосчитать, никакой компьютер на это не способен. Надо было или принимать этот риск и нанести наконец свой давно планируемый удар, или продолжать копить силы на неизведанное будущее. Зная, что продолжают гибнуть миллионы людей.
– Пошла Кантемировская… Пошла, родимая…
– Вижу, вижу. Пошла. Командиру Кантемировской генерал-майору Комбарову!
– Слушаю, товарищ Командующий.
– Одно слово. «Дави».
Подполковник-штабист оскалился. Этот тоже волк. Полный, с некрасивым лицом давно пьющего человека, неспособный ни разу отжаться или подтянуться – этот тоже волк. Профессиональный военный, отдающий войне себя всего целиком. Талантливый без всяких преувеличений; работоспособный, как ломовая лошадь. Агрессивный и хищный, как вот эта самая серая зверюга. Еще один.
Комфронта знал, что воссозданная в самом начале войны Кантемировская, дважды разбитая и дважды с тех пор переформированная – единственная полностью укомплектованная танковая дивизия в его распоряжении. Было бы странно, если бы он об этом позабыл. И еще он отлично знал, что наносить лобовой удар танками, поставленными в первый эшелон наступления, – противоречит всем стандартам, всем академическим доктринам, которые в него вбивала служба. Но времена установившихся линий фронта, обозначенных на поверхности земли и картах тысячами километров траншей, колючей проволоки и минных полей, давно прошли. Сейчас все было не так. Если он ошибся, и их первый удар не достигает цели, если американцы и британцы отвели свои части, оставив позади чисто номинальные заслоны в опорных пунктах, и развернув тысячи муляжей, и приготовив десятки «огневых мешков», – им конец, всем. Если они бездарно растратили боеприпасы, если потеряют сейчас подготовленных мотострелков, и танкистов, и летчиков, и давшую им хоть сколько-то приблизиться числом к штату технику… Другого шанса у фронта не будет. И у страны тоже.
Однако и у Командующего, и у его штаба до сих пор сохранялась значительная степень уверенности в том, что завершение переформирования 4-й гвардейской танковой Кантемировской и ее выход на исходный рубеж не вскрыты противником или вскрыты не полностью. Основывается ли его убежденность на иллюзиях, покажет уже сегодняшний день. И в любом случае, танковая дивизия на хвосте у стремительно отходящего врага, под последовательными ударами всех его сил и средств – гораздо меньшая ценность, чем та же дивизия уже в боевых порядках, давящая гусеницами всех подряд по фронту своего наступления.
– 35-я несет потери, просит поддержку огнем.
– Работай…
Командир артиллерии был еще одним его любимцем. Они много месяцев воевали плечом к плечу, они понимали друг друга уже почти без слов. 35-я… Просто так командир 35-й ничего просить не будет. Если ему не хватает той артиллерии, которая есть у него по штату и которая придана ему приказом, значит, дело действительно серьезно с самого начала. В полосе наступления 35-й отдельной гвардейской мотострелковой бригады находится стык между зонами ответственности 2-й пехотной бригадной боевой группы американской 3-й Пехотной дивизии с севера и британской 11-й пехотной бригады с юга. Еще несколько недель назад этот участок занимали немцы: 37-я панцергренадерская – то есть механизированная, – бригада бундесвера. Сейчас немцев на этом месте не было, и американцы с британцами неизбежно должны были растянуть свои боевые порядки, чтобы прикрыть уязвимый участок перед Александровским. Дорог тут мало, хороших дорог еще меньше. Партизаны, деятельность которых комфронта ценил, но совершенно не переоценивал, сообщали о десятках вышедших из строя единицах техники, отмечавших маршруты американцев и англичан, спешащих затянуть брешь. Да, это была еще одна причина спешить с началом наступления. Громкий, со скандалами и нотами выход из войны Франции не имел никакого значения, кроме политического, или пусть морального. Выход из войны Германии как бы не произошел, но бундесвер и люфтваффе перестали давить на русских с запада и минимум последнюю неделю вели себя полностью пассивно. Кое-где они явно готовились к отходу, кое-где нет, но в любом случае командование НАТО должно было что-то по этому поводу делать. В миролюбие немцев генерал-лейтенант не верил ни на грош: после призыва резервистов у них под ружьем стояли свыше 120 тысяч человек. И процентов девяносто из них сейчас размещались в «зонах урегулирования» от Калининграда до Братска, а не где-то на охране священных рубежей Мекленбурга и Баварии. И в их планы совершенно точно не входило ни кормить русских колбасой, ни бить американцев и британцев в спину.
Мат в стороне – приглушенный, но отчетливый. Этот не может без мата, но все военные так привыкли к нему, что пропускают мимо ушей. Это как «артикли» в чужих языках. Но когда матерится генерал-майор, это почти всегда важно.
– Что там?
– 288-я, из моих… Ну как чувствовал же я, а?.. Товарищ генерал-лейтенант, товарищ комфронта… Не лезь ко мне сейчас, Христом-богом прошу…
– 35-я, – снова сказали сбоку. – Еще просит. Очень просит.
Комфронта растянул нужный участок экрана на максимальный уровень детализации, быстро оглядывая квадратные километры нарезанной алтайским мотострелкам полосы. Он не думал, что сопротивление на их участке сразу станет настолько серьезным, что командир бригады второй раз за четверть часа обратится к его артиллеристам напрямую.
– Даем. Все свое ему даем. Жора!
– Там британцы.
– Знаю, не слепой. Британцам даем. Всем даем.
Накрытая вражеским огнем 288-я артиллерийская бригада была слабой: сколько раз ее ни пополняли, слабой до сих пор. Бывшей 20-й гвардейской Армии вообще пришлось очень тяжело, еще тяжелее многих. Армия была давно расформирована, 3 из ее 4 бригад воевали в составе двух других армий, и воевали нормально, но больно им всегда не везло. Больно дорого они платили техникой и людьми за каждую выдержанную на отведенных рубежах неделю, больно часто попадали под самые серьезные удары с воздуха.
– Жора, еще.
По планшету прошла горизонтальная светлая полоса – как развертка по старому кинескопу. Одна из иконок размылась и исчезла, будто стертая.