Сергей Анисимов – Гнев терпеливого человека (страница 27)
– Вот здесь.
Костя указал на один из сараев с гостеприимно распахнутой двустворчатой дверью, и Вика шагнула вперед, принюхиваясь. Да, людьми не пахнет, техникой тоже. Пустота и пыль. Лучше бы сено, но он и так не замерзнет. Какая-никакая крыша, и от людей подальше.
– Ладно, паркуйся. Я не поздно постараюсь. По холодку. Думаю, даже поспать можешь, но…
– Угу. Ушки на макушке.
– Все верно. Давай.
Они привычно ткнули друг друга в плечи собранными в кулаки ладонями, и Вике в очередной раз показалось, что вот сейчас он ее все же поцелует, – но все опять осталось как обычно. Прошло.
До первого серьезного скопления домов с того же перекрестка было метров шестьсот. Потом еще столько же или больше – уже до настоящего поселка, центра местной культуры и цивилизации. Вика свернула направо, в сторону реки и двинулась к монастырю не по нахоженной дороге, а через лесополосу, разделяющую несколько частей поселка. Как местные, интересно, такое называют? Слобода, микрорайон? Она зыркнула на поглядевшего на нее из открытой калитки одного из домов пацана, и тот демонстративно отвернулся. Негромко гавкнула и тут же заткнулась собака, ей ответила другая, будто приняла эстафету. В другом дворе женщина развешивала на веревках разноцветное белье: видимо, стирала уже на ночь глядя. В третьем, после нескольких пустых, светились окна – привычным уже, мерцающим светом свечей. Пока она шла, довольно быстро стемнело, и к монастырю, в обход очередной группы домов, Вика вышла уже почти на ощупь, сомневаясь в себе и мысленно ругаясь. На краю поля – то ли монастырского, то ли совхозного – она капитально во что-то вляпалась и разозлилась на себя окончательно. Грязь здесь была суровая: в самый раз для русской деревни. Для глубинки, где сдохнет любой захватчик. Двести километров от второй столицы страны – и вот тебе пожалуйста – по щиколотку и выше самого натурального дерьмища. Но теперь она уже хорошо сориентировалась и вышла к монастырю с нужной стороны: не к главному зданию, а наоборот, к чему-то вроде хоздвора.
– Кто тут?
Голос был женский, и Вика удержала руку, сунувшуюся к пистолету. «Макаров» довольно надежен, и освоила его она хорошо. Если что, успеет.
– Не бойтесь, я одна. Я с Андреевщины, к матушке.
Пауза была секунд в двадцать, и Вика переждала ее молча. Андреевщина – это была деревня, хрен знает как далеко отсюда. Вроде бы в обозримом пространстве, но слишком далеко, чтобы дойти пешком за день. Если встретившаяся ей женщина в курсе, что значит это слово, она отведет ее куда нужно.
– Ага, ага. Пойдемте со мной, только тихо.
Вика кивнула, хотя этого явно было не видно в уже почти полной темноте. Август… Темнеет уже по-серьезному, это тебе не питерские июнь и июль.
– Петрович, ты здесь?
Из мглы выступила фигура: просто серый силуэт на темно-сером фоне.
– Здесь я. Кого там нам Бог послал?
Вика подошла к сторожу и остановилась, давая себя рассмотреть.
– Ага… Я Семен Петрович, местный сторож. А ты откуда будешь, красавица? И за какой надобностью?
Раньше Вика как-то думала, что, если девушка на глубокую ночь глядя является на монастырское подворье, ее сначала накормят-напоят и устроят на ночь, а только потом будут расспрашивать. Но не те сейчас времена, наверное. Или вообще это только в сказках было?
– Меня зовут Вика. Я с Андреевщины, к матушке с делом, – по второму разу сказала она. Сторож хмыкнул и вроде бы кивнул. Интересно, чем он вооружен? Берданкой, телескопической или резиновой дубинкой? Или вообще ничем, кроме уверенности в своем праве? Да и вообще… Ей только сейчас пришло в голову, что мужчина-сторож в женском монастыре – это странно. Хотя приняли же они раненых…
Вика помотала головой. Все же дорога ее вымотала. Болела спина, болели шея и руки; и еще болели наплакавшиеся сегодня глаза.
– Ладно, понятно… Ну, пойдем. Спасибо, Феня. Тебе еще урок?..
– Да, еще на часик, потом уж вечерять… Ну, идите с Богом, раз дело.
Сержант Вика обернулась на растворившуюся в темноте женщину. Почему-то ей пришло в голову, что здесь, в этом месте, слово «Бог» даже не просто пишут, а и произносят всегда с большой буквы. Это чувствовалось. Она так и не стала верующей, даже пройдя через столько всего, даже навидавшись за эти месяцы столько горя… Совесть ее была чиста, но верить она боялась.
– И как там дела… В Андреевщине вашей? – сторож даже не пытался изображать иронию, спрашивал спокойным тоном, без лишних интонаций. Но все равно чувствовалось.
– Живем, работаем. Делаем дело, как можем.
– Что ж, хорошо. У всех дело. Я вот такое себе нашел, и другого уже не будет. Слишком много лет… А Серега как, жив ли?
Вика помолчала. Вопрос был не такой простой, как кажется. Сергей и Дима да еще Алексей – три самых распространенных имени в поколении мужчин средних лет. Назови – и точно не ошибешься.
– Это тот, который зоотехник? Лукич?
– Да что ты, – вот тут сторож Петрович уже натурально улыбнулся. – Откуда у вас там зоотехник да еще Лукич… Бывший разве что. Я про сапера.
– Ага, – Вика тут же сообразила, кого он имеет в виду. И да, этого чужой знать тоже не будет. – Да, этот жив и здоров. Работает.
– Слава те, Господи. Хорош мужик. Бывал у нас, тож с делами. Угу. Может, и зоотехник бывший, кто ж знает… Ха…
Он снова хмыкнул, и Вика улыбнулась тоже.
– А что? Про знаменитых саперов я как-то не вспомню ни про одного, но Виктор Талалихин до войны мясником был… Петр Гнидо фельдшером… А Амет Султан, говорят, канатоходцем… Знаешь, кто это такие были?
– У меня папа летчик, – коротко ответила Вика.
– Ага… Ну и слава Богу. Тогда, значит, совсем хорошо. Я ж тоже авиатор бывший. Хотя и не летчик, не поднялся… Наоборот, опустился сюда, и вот… Вы не думайте, мы все не только за вас молимся, мы чем можем помогаем. Только можем вот мало…
До нужной двери он провел ее не через огромный неосвещенный двор, а вдоль стены длинного дома. Где-то в стенах горели огоньки свечей или керосинок, но в основном было темно. К этому тоже все привыкали очень долго: жизнь без свободного, почти бесплатного электричества, всегда ждущего в твоей розетке, оказалась богатой на неожиданные ощущения и правила. Когда даже маломощные генераторы на вес золота, а канистра солярки стоит иногда дороже человеческой жизни… Тут будешь выбирать, что именно делать с каждым роскошным киловаттом. В этих краях начали одну за другой налаживать вертушки на речках, ериках и ручьях. Что было южнее, она не знала. Ветряки ставят, может быть?
– Подожди здесь, красавица.
Он ушел вперед, но дверь за собой не прикрыл, и Вика слышала голоса очень хорошо.
– Матушка Ефросинья, с Андреевщины девушка пришла, с делом.
– Да?
– Наша, матушка, – от Лукича, можно сказать. С малым грузом. И с оружием. Провел тихо.
– Бог с ним, с железом. Проси.
Пару раз стукнуло, потом впереди стало чуть светлее. Потом сторож появился в дверном проеме, снова заслонив свет, и сделал понятный жест рукой. Оружие он увидел, надо же. Или по поведению почувствовал?
– Здравствуйте.
Заполненная мраком комната. Единственное светлое пятно – над письменным столом. Дрожащее, неровное пламя толстой свечи освещает очень немногое. За столом женщина средних лет, с усталым и суровым лицом. Вика не имела понятия, была ли она настоятельницей Введено-Оятского монастыря до войны: кажется, кто-то говорил, что нет.
– Ну, здравствуй. Подходи ближе, садись. Устала?.. Иди, Петрович, спасибо тебе. Я или сама гостью устрою, или позову кого. Но ты постой там пока внизу, чтобы не сунулись, мало ли.
Женщина говорила спокойно, и усталость в голосе чувствовалась. Что ж, Вика и сама устала. Подошла, села на простой стул: один из двух, стоящих в комнате, напротив стола. Дверь позади тихо прикрылась, удаляющиеся шаги были глухими.
– Сторож сказал, ты назвалась.
– Да. Я Вика, от Лукича с Андреевщины.
– Хорошо… Ваши все живы?
– Смотря за какое время считать… Последняя безвозвратная – дней десять назад… Но раненые есть, и не так уж мало. Как наши здесь?
– Все живы, слава Богу. Воин Иван только плох. Плачет, жить не хочет. С ложечки кормим, уговариваем каждый раз. «Безногим, – говорит, – не хочу жить, лучше добейте». Зайди к нему. Ко всем зайди, но к нему первому, хорошо? Ничто его не утешает, бедного… Все плачет и плачет, и еще спит много. По полдня…
Настоятельница прикрыла глаза и чуть отклонилась назад. На ее лицо сразу легла густая тень, сделавшая женщину еще старше.
– Я зайду. Гостинец принесла – небогатый, конечно, но… И еще у меня дело. Может, простое, а может, и нет, сама не знаю.
– Какое же дело, воин Виктория? Вряд ли простое, если уж ноги топтала. Говори.
Пораженная непривычным обращением к себе, «воин Виктория» простыми словами рассказала, что в одном из рейдов ребята подобрали в брошенной чужой машине журнал на французском языке. В отряде никто французского не знает, быстро найти нужного человека по ближайшим деревням тоже не удалось, да и не всюду стоит ходить и спрашивать. Вот сюда послали ее, и прямо с журналом.
– Что ж, – женщина вздохнула, – я тоже не знаю. Английский, да церковнославянский, да греческий. Но кто-то найдется, это вы верно придумали. Оставь мне. Когда, сказали, надо?
– Сказали, к утру.
Они столкнулись на мгновение глазами, и на этот раз вздохнули обе, и потом так же обе улыбнулись.