Пантюхов вглядывался в прыгающие перед глазами строчки письма.
«Прокурору Новосибирской области от подследственного Филиппова Степана Григорьевича, обвиняемого в получении от бывшего начальника спецмонтажного управления Боровца денег в размере семи тысяч рублей, газовой плиты, мехового костюма, телевизора и золотых часов. Эти обвинения от начала до конца ложные и от них отказываюсь, — так начиналась эта грубая игра. — Я, Филиппов Степан Григорьевич, управляющий трестом «Союзспецмонтаж», был вызван из Москвы в г. Новосибирск старшим следователем Пантюховым по делу бывшего начальника спецмонтажного управления Боровца, который был арестован в мае тысяча девятьсот семьдесят первого года.
При встрече с Пантюховым меня будто током ударило. Пот холодный выступил, дрожь по телу пробежала, почувствовал себя очень нехорошо, в лице Пантюхова увидел обер-лейтенанта СС, который 30 лет тому назад допрашивал, бил и пытал меня и кричал: признавайся, признавайся! И смотрел своими холодными глазами, полные ненависти, презрения и отвращения, они были страшные.
Управляющий не расставлял точек, забывал про кавычки, кое-где путал падежи: у него была цель. Чем дальше читал Пантюхов эту «исповедь», тем яснее понимал ее.
И все это тогда выдержал, — бил Филиппов на слезу. — Сейчас нервы сдали. Я дрожал, точно била лихорадка, смотрел на Пантюхова с отвращением, ненавистью и с чувством страха. В таком состоянии начался допрос.
— Врешь ты все, подлец, — до боли стиснул зубы капитан. — Ты же нам анекдоты рассказывал. Карамельками угощал.
Мы вам не верим, а верим Боровцу, и если не будете признаваться, то будете сидеть в подвале, пока не признаетесь, что у Боровца брали деньги и вещи, — продолжал Степан Григорьевич.
Я ответил, что от Боровца ничего не брал. Затем пришел начальник следственного отдела.
Сижу на допросе и думаю: «Куда попал? То ли к немцам или к своим?» На Пантюхова не могу смотреть, особенно в глаза, которые так похожи на глаза обер-лейтенанта СС. И он говорит: «Признавайтесь, признавайтесь.
— Ах, Степан Григорьевич, Степан Григорьевич!
Все эти старые и новые переживания страшно переплелись друг с другом и самообладание начало покидать меня, и глаза его, как глаза обер-лейтенанта стали, как под гипнозом заставлять меня соглашаться с обвинениями Пантюхова, т. е. с ложными показаниями Боровца, что газовую плиту, меховой костюм, телевизор, золотые часы получил, но деньги от Боровца не брал. Тогда мы вынуждены вас арестовать до тех пор, пока не будете признаваться. Отвели в камеру и опять неприятности, она оказалась почти такой, в которой пытали меня. Те же деревянные койки, которые раньше поднимались к стенке и закреплялись на ней.
Машинистка не исправляла ошибок. Не выделяла местами (как и автор письма) прямую речь. Копия должна быть точной...
Филиппов, умело расставив акценты, использовал против следователя эпизод своего кратковременного пленения немцами в январе тысяча девятьсот сорок второго года. Он рассказывал об этом случае Пантюхову еще в Москве. Но упоминал, вроде, так — к слову.
— Под селом Молводцы Калининской области, возвращаясь из разведки, был захвачен фашистами в плен. Мучили десять дней. Потом удалось бежать. В особом отделе мне поверили, поскольку я был политработником. А в разведку напросился сам, временно заменяя убывшего в медсанчасть командира разведвзвода, — вот что вкратце говорил в Бутырках Филиппов Пантюхову по этому поводу. А теперь воспоминания стали более подробными.
Находясь в новосибирской КПЗ арестованным, несмотря на то, что прошло 30 лет, все пережитое стало явью. Вспомнил, как немцы раздели меня донага, подвесили за руки под потолок, ноги привязали к койке, а на другой конец ее давили два фрица, таким образом меня растягивали в разные стороны. Когда от страшной боли терял сознание, по команде обер-лейтенанта «Вира» конец койки приподнимали и он говорил: «Растянули тебя, теперь будем стягивать» и обливали меня ледяной водой. И по команде «Майна» и с криком: «Признавайся, признавайся, а то разорву тебя на мелкие куски» и пытка продолжалась. Эти истязания длились десять дней, на одиннадцатый день немцы оставили меня на поправку, после чего обер-лейтенант обещал меня повесить. К вечеру самочувствие улучшилось, старушка, которая жила в этом доме, сказала, что немцы ослабили охрану и можно убежать через погреб и огород...»
Неужели этот крик души, неподдельная взволнованность, грамматические ошибки, разорванность речи — плод хладнокровно продуманного навета на следователя?! — изумлялся Пантюхов.
В новосибирской КПЗ находиться не мог, она напоминала все страшное — пережитое в ней. Мне ночами мерещилось, что вот-вот придет обер-лейтенант со своими садистами и будет пытать. И каждый стук, шорох приводил меня в смятение. Я бросался в разные стороны, ложился на пол, вскакивал и снова метался, говорил вслух: «За что со мной так. Сам себя оговорил». Виноват во всем Пантюхов, который так похож на обер-лейтенанта.
Хорошо хоть только похож на эсэсовца, а не пытал, как он. Мог бы и такое припаять, — зажал голову руками капитан.
От боли и всех переживаний рыдал — рыдал до истерики. Глаза обер-лейтенанта преследовали меня в каждом углу, на потолке, на стенах. Я их чувствовал, осязал их, стал бояться, это было невыносимо. Был на грани потери сознания и мог совершить страшное.
Пантюхов с ужасом вдруг ощутил, что волна невольного, смешанного с недоумением сожаления и сочувствия буквально переполняет его. А что же тогда чувствовали другие, те, кто читал эти показания, не зная всей правды?
После каждого допроса, придя в камеру, сразу прихожу в себя. «Что я наделал. Сам на себя наговорил. Идиот!.. С отчаянием кусал себе пальцы, бил по своей дурной голове и тут же в письменном виде отказывался от своих ложных показаний.
У прокурора Новосибирской области получение материальных ценностей Филиппов признал, оказывается, под впечатлением воспоминания о глазах Пантюхова. Жену и сына дома настраивал двадцатого и двадцать первого января тоже под этим впечатлением.
Спустя 30 лет, как тяжело наказали меня последствия Великой Отечественной войны. Чистое проклятье! Надо же было через 30 лет в Новосибирске встретить Пантюхова, так похожего на этого выродка обер-лейтенанта, который тогда не смог меня доконать. Но спустя 30 лет, своим зловещим призраком, довел меня до невменяемого состояния и доконал при помощи Пантюхова. Я оказался от этих последствий Отечественной войны невинной жертвой... В результате этого меня арестовали, выгнали с работы, опозорили перед многотысячным коллективом Министерства, в котором проработал всю свою жизнь, разрушили мою семью, которая стала прокаженной. И главное, я не смогу жить не членом КПСС, из которой выгнали меня. Я был членом КПСС 30 лет, как жестоко!
— Да, он просто артист! — не удержался от восклицания Пантюхов.
Вы поймите, что со мною произошло, обязательно поймите, потому что Вы — участник Великой Отечественной войны и прокурор», — взывал к голосу сердца управляющий. — «Невольно вспоминаются слова, написанные золотыми буквами: «Никто не забыт, ничто не забыто!» Я ничего у Боровца не брал. Психический удар в виде сходства Пантюхова с эсесовским офицером довел меня до сильного нервного потрясения. Сделал из меня невменяемого человека. А таких отпускала на свободу даже царская охранка».
Так заканчивалось это письмо. Пройдет не такой уж долгий срок и перед Пантюховым будет лежать совсем другое, обращенное уже не к областному прокурору, а лично к нему заявление управляющего. Заявление трусливого, всеми силами пытающегося уйти от заслуженного возмездия лжеца, уличенного тщательно проведенным медицинским освидетельствованием. Этот срок (вместе с подготовительным периодом и проведением медицинского обследования в стационарных условиях) в общей сложности не превысит и двух месяцев. Но это еще предстояло пережить. И вовсе не заявление Филиппова прокурору было в том повинно. Отнюдь. Те, кто его читал, не могли не увидеть сквозившей в нем фальши. Особенно люди, близко знакомые с материалами следствия. Заявление стало хорошим аргументом для тех, кто явно или скрытно противился аресту управляющего союзным трестом, фактически оно послужило спусковым крючком.
Глава 37
Поначалу Пантюхову стали звонить из Москвы. Тот самый деятель из Совмина, о котором еще в столице говорил ему майор из Главного следственного управления, достал следователя и здесь. Он, естественно, не мог знать о заявлении управляющего. Но, вероятно, и без того полагал, что в тюрьме никому не сладко. И спешил поскорее вызволить приятеля.
— Вас беспокоят из хозяйственного управления Совета Министров СССР, Федоров Виктор Сергеевич. Я по поводу ареста Филиппова хотел переговорить, — вкрадчивый голос совминовского хозяйственника просто лился из трубки. — Здесь явная несуразица. Это такой человек! — Виктор Сергеевич не жалел превосходных эпитетов. — Его просто подвели. Подвели подчиненные. Вы приезжайте в Москву, — приглашал Федоров капитана. — Будете нашим почетным гостем. Устроим в лучшей гостинице. Скажем, в «Минске». Номера люкс, верх удобства. Покажем вам настоящую столицу! Заодно и мнение компетентных людей о Степане Григорьевиче послушаете. А его самого, бога ради, не держите в тюрьме. Ему там не место.
