Сергей Алтухов – Приговор окончательный! (страница 37)

Управляющий неприязненно покосился на него.

— Не помню я марку! Понимаете — не помню, — он шумно выдохнул воздух. — И паспорт на часы в магазине не получал, и квитанцию за плиту в кооперативе тоже.

— Степан Григорьевич, — Пантюхов с укоризной взглянул на управляющего, — вы же взрослый человек. Марки часов не помню, паспорт в магазине не давали. Кто же этому поверит?

Филиппов поправил выбившийся поверх пиджака воротничок сорочки. И выжидательно промолчал.

— Ну что же, — так и не дождавшись ответа, взял из рук Ветрова папку с показаниями Боровца Пантюхов. — Тогда у меня к вам еще будет вопрос. Просили ли вы начальника спецмонтажного управления достать вам телевизор «Темп-7»? И привозил ли он его вам?

— Какой телевизор? — тихо спросил Степан Григорьевич.

— «Темп-7» со Знаком качества, — повторил капитан.

С минуту Филиппов молчал. Похоже было, что он лихорадочно придумывает правдоподобный ответ.

— Кажется, припоминаю, — он доверительно улыбнулся. — Действительно, имел место такой случай. У заместителя министра товарища Хмельнова Виталия Борисовича был юбилей. Шестидесятилетие, знаете ли... — черные кустистые брови Филиппова сошлись к самой переносице. — Ну надо же было поздравить юбиляра от имени трестовского коллектива. Внимание к человеку и все такое прочее, — управляющий описал в воздухе плавную кривую. — Я вызвал своих спецов. Спросил, какой телевизор сейчас ценится. Сказали, «Темп-7» со Знаком качества.

— И вы такого в Москве не отыскали — обратились к Боровцу, — слегка подстегнул управляющего Пантюхов.

— В Москве-то они были, — чуть розовея, подхватил Филиппов, — но, к сожалению, без Знака качества.

— И вы...

— И я попросил Боровца. И позапрошлым летом он мне его привез во время очередной командировки. А я на своей машине в тот же день отвез подарок на квартиру юбиляру.

— Как вы считаете — за чей счет Боровец приобрел телевизор?

— Полагал, что за свой, — виновато наклонил голову управляющий.

— Вы и заместителю министра сказали, что подарок куплен начальником спецмонтажного управления? — будто не замечая потерянности Филиппова, доводил до конца свою мысль следователь. Степан Григорьевич с удивлением посмотрел на него.

— Ну что вы! Разве такие вещи говорят юбиляру. А тем более — заместителю министра. Сказал — от коллектива треста.

— А другие управляющие тоже подносили аналогичные подарки? — решил зайти с другого бока Пантюхов.

— Н... не знаю. Не могу сейчас с уверенностью сказать, — Филиппов ссутулился. — Дарственные адреса, цветы, в основном, подносили. Возможно, были и другие сувениры. С трестовских сотрудников, видите ли, много-то не соберешь для приличного подарка. Мой зам, например, только двадцать пять рублей собрал.

— Выходит, вы Хмельнову взятку в четыреста тридцать рублей вручили, — резюмировал Пантюхов. — Как заместитель министра, он, наверняка, в курсе трестовских возможностей в этом отношении.

Филиппов тяжело навалился грудью на стол.

— Нет! — у него сразу пересохло в горле. — Какая взятка, как вы можете? Виталий Борисович — честнейший человек. Его общественное положение, его должность, в конце концов, обязывают вас... — голос управляющего перешел на хрип. — И потом, — Филиппов оглянулся на замерших в напряжении Ветрова и Курганова, — он заплатил. Он заплатил за этот телевизор!

— Заплатил? — Пантюхов убрал с конца пера мешающую писать соринку.

— Вы... вызвал меня на следующий день, — с трудом подбирая слова, тужился управляющий. — Спасибо, говорит, за подарок. Прекрасно показывает. Качество изображения отменное. И отдал мне за него деньги — все до копейки.

— Кто это может подтвердить?

— Господи! — управляющий даже схватился за виски. — Неужели вы и это собираетесь проверять? Допрашивать самого? — он закатил глаза кверху. — Помилосердствуйте! Всему есть предел.

— Значит, Хмельнов вам деньги за телевизор вернул, — словно не замечая волнения Степана Григорьевича, упорствовал Пантюхов. — А вы?

— Я тоже... — осекся на полуслове Филиппов.

— Что — тоже?

— Заплатил Боровцу, — Степан Григорьевич положил руки на колени и принялся постукивать по ним указательными пальцами.

— Так же — копейка в копейку? — переспросил Ветров.

Филиппов перестал постукивать пальцами.

— Не копейка в копейку. Три сотни только уплатил Боровцу, — подчеркнуто обращаясь именно к Пантюхову, ответил он.

— Почему же не все? — Леонид Тимофеевич чиркнул зажигалкой, прикуривая.

— В тот момент в наличии не было, — не сразу нашелся управляющий.

— А после?

— А после так и не отдал, — играя на искренность, вымолвил Степан Григорьевич.

— Допустим, — Леонид Тимофеевич положил сигарету на край пепельницы. — Ну а в отношении взяток, переданных вам Боровцом, как быть?

— Никак! — отрезал Степан Григорьевич. — Наговор, ложь и клевета. Брать не брал и знать ничего не знаю.

Пантюхов спокойно дописал последнюю строчку протокола. Посмотрел на часы.

— Что ж, пожалуй, вам пора пообедать, — он закрыл папку. — Подкрепитесь и продолжим, — уже вставший со стула управляющий встрепенулся:

— Что продолжать? И так уже всю душу, все карманы вывернул! Что еще продолжать?

— Разговор, Степан Григорьевич. Откровенный разговор, — пояснил капитан. — Мне кажется, он еще только начинается.

Разговор и впрямь оказался долгим. Четырежды в этот день пытался Пантюхов вместе со своими помощниками получить от управляющего союзным трестом правдивые показания. И все четыре раза Филиппов уходил от ответа.

На очной ставке с Боровцом Степан Григорьевич только крутил крупной коротко подстриженной головой и делал большие глаза: «Чтобы я брал у вас наличными! Побойтесь бога, Василий Иванович. Отродясь этого не было».

В дело вмешался подполковник Ярцев. Он самолично допросил Боровца после очной ставки. Тот почти слово в слово повторил свои предыдущие показания и добавил, что взятки управляющему давал, преследуя производственные цели.

— Вы же писали и говорили, что Боровец крайне порядочный, уважаемый человек, — заметил Пантюхов Филиппову, когда тот в конце второй очной ставки чуть ли не с руганью обрушился на своего подчиненного, обвиняя его почти во всех смертных грехах.

— Я знал его таким до вашей камеры, — огрызнулся разгоряченный перепалкой Степан Григорьевич. — Но если у него язык поворачивается приписать мне более семи тысяч рублей, я вынужден изменить свое мнение!

Поздним вечером Филиппова увезли в КПЗ. Кончались первые сутки с момента задержания.

— Как будем жить дальше? — обратился Леонид Тимофеевич к своим измотанным до предела коллегам. Те молча жевали нарезанные толстыми ломтями сало с черным хлебом, запивая его остывающим кипятком. И сало, и хлеб принес с собой Ветров. Ни столовая, ни буфет уже не работали.

— Как жить? — Курганов перестал жевать. — Созна́ется Степан Григорьевич — куда ему деваться! Вон Боровец как его прижал на очной.

— А если не сознается? — смахнув со стола на бумагу хлебные крошки, спросил Пантюхов. — Чем будем крыть? Ведь семь тысяч взяток — самое веское против него обвинение.

— Ну не совсем же мы с голыми руками остаемся в конце-то концов, — принялся рассуждать вслух Ветров. — Газовая плита — раз, меховой костюм — два, золотые часы — три, краска, телевизор — разве так уж мало?

— Деньги, взятые в чистом виде деньги, — вот его самая главная вина! — стоял на своем Пантюхов. — А он еще ни копейки за собой не признал. — Леонид Тимофеевич завернул остатки хлеба в салфетку и вытер руки.

— Меховой костюм, газовая плита и прочее — все это можно проверить. А взятки? Они же с глаза на глаз, тет-а-тет, как говорится, даются.

— Книжки его сберегательные проверим, дома каждую половицу простучим! — прихлопнул ладонью по столу Курганов.

Леонид Тимофеевич досадливо пожал плечами.

— На книжке, даже если что и найдем, — доказать еще нужно, что со взяток положено. Поясняющих такие вещи записей в сберкассе не делают. Если Филиппов и дальше от грешных рублей будет напрочь отказываться, тяжко нам с вами, братцы, придется. И лихо. За меховой костюм его не арестуешь. А на свободе он закроет рты. Будьте спокойны — закроет!

— А может, он и не брал этих денег, Леонид Тимофеевич, — неожиданно тонким голосом произнес старший лейтенант Ветров. — Мы же обязаны допускать и такой вариант.

— Гм, кхм... — крякнул в кулак Курганов.

— Обязаны, — согласился Пантюхов. — И я, если хочешь, очень подобное допускаю. Но, понимаешь ли, Гриша, не вяжется его поведение с его утверждениями. Чисто по-человечески не вяжется. — Пантюхов снял с вешалки свой полушубок. — Он же и от вещей отказывался, пока жареным не запахло. Потом, вроде бы, признал. Как не признаешь. Вещи-то — не дым — не растают в воздухе, сами себя при проверке обнаружат. То ли дело — деньги — это уж действительно дым! — Леонид Тимофеевич никак не мог попасть в левый рукав полушубка. — Сегодня были, а завтра... — он все же справился с рукавом, — завтра, может, и след их простыл. Либо запрятаны так, что вдосталь наищешься. И вот как раз на этом-то щекотливом пункте Степан Григорьевич и встал намертво. И компаньона подлецом обозвал, и суждения о нем поменял. Всё разом! Из орденоносцев да в негодяи махом переквалифицировать! Большие сомнения этот момент вызывает. И хочешь, не хочешь, надо его прояснять. Вот так-то, друзья мои! Ну да ладно, — Леонид Тимофеевич с тревогой глянул на часы, — освобождайте-ка быстренько кабинет. Утро вечера, как известно, мудренее.