Сергей Алтухов – Приговор окончательный! (страница 32)

Но между прочим, я как чувствовал, — Боровец двумя пальцами оттянул лацкан пиджака, — если таким темпом дела вести — погорим. Прошлой зимой вылепил Филиппову напрямую: завязывать надо или... Или нас повяжут. Управляющий, хотя мужик и тертый, тоже, видать, подтрухнул: «Закончим, говорит, с дачей — и все, сворачиваем лавочку». Ну, не знаю про него, а я-то, похоже, и впрямь закруглился.

— Что еще, кроме денег и перечисленных вами материальных ценностей, вы передавали Филиппову?

— Да он ничем не брезговал, паразит! — ругнулся Василий Иванович. — Увидел у меня на складе теплый меховой костюм — дай. В позапрошлом феврале позвонил мне домой и просит рубашку нейлоновую и шапку ондатровую раздобыть. В Москве, понимаешь ли, размеры не те. До того обнаглел, что уже не только в свой личный бидон, а и для министерских своих знакомых стал меня доить!

Пантюхов непонимающе нахмурил брови.

— Да, да! Моей рукой, кому надо, в лапу давал. Примеры нужны — извольте. Когда под Саратовом государственная комиссия кабельную линию связи принимала (по документам легко установить, когда именно), председателем комиссии был Ларионов Вениамин Матвеевич — начальник отдела диспетчерского управления в министерстве. Крупный такой из себя, представительный. В очках.

Так вот... Дня за два до подписания акта об окончательной приемке вызывает меня к себе в номер гостиницы Филиппов. Захожу к нему. Окна настежь. Степан Григорьевич в одной майке в кресле расположились. Нарзан попивают. Ларионов на кровати как-то полубоком сидит — на улицу смотрит. А перед этим меня Филиппов уже предупредил — комиссия сделала много замечаний по качеству работ. Могут не принять. К тому же, дескать, Ларионов злой, как черт, не знает, где срочно достать пятьсот целковых, чтобы выкупить у сестры загородный домик с участком. Остался им на двоих после смерти матери, но сеструха готова пожертвовать своей долей за отступные. Скреб, мол, скреб, Вениамин Матвеевич по сусекам. Сколько-то подсобрал. За полкуском дело застопорилось.

Так вот, захожу я, спрашиваю, зачем, мол, понадобился. «Помочь бы надо Вениамину Матвеевичу, — кивает Филиппов на Ларионова. — Домишко уплывает из-за несчастных пяти сотенных. Нету ли у вас, Василий Иванович, какой-либо возможности горю подсобить?» Будут, рапортую, деньги! В самый короткий срок. Только до Новосибирска доеду и вышлю. А сам думаю: да где же я на вас на всех наберусь?..

Ларионов, правда, сидит молчит. И по всему заметно — неудобно ему. У него вообще-то в министерстве хорошая репутация. Строгий такой, требовательный. Я бы сроду не подумал, что взять может. Да только, видать, деньги кого хочешь в дугу скрутят. — Боровец испытующе глянул на капитана, ожидая реакции, но не дождался и продолжил:

— Акт приемки после такой беседы быстро подписался. А полкуска я лично управляющему союзным трестом для Ларионова вручил: как раз командировка в Москву подвернулась. И что бы вы думали?! Не пожелал расстаться Степан Григорьевич с деньгами. Так и не передал по назначению!

Мне после в министерстве Ларионов сказал: денег ваших от управляющего не получал. От домика отказался в пользу сестры. Зато буду знать, что Филиппов непорядочный человек.

— Василий Иванович, — Пантюхов отложил в сторону исписанный лист. — Вы порядком сегодня поработали, но... — капитан открыл нужную страницу дела, — последний вопрос. Что все-таки приключилось со списанным телевизором «Темп-7»? Куда-то он исчез, как растворился.

Задавая этот вопрос, Пантюхов действовал скорее по инерции, чем по какому-то наитию. Оставалось темное пятнышко, и он хотел его прояснить. Никаких особых предположений у него на этот счет не было. Про себя полагал, что «Темп» тоже ушел к управляющему, оставалось получить подтверждение. И вдруг... пауза, почти бесконечная пауза, последовавшая за его вопросом.

Боровец то смотрел себе под ноги, то переводил сомневающийся взгляд на следователя, но не размыкал плотно сжатых губ. Пантюхов уже начал беспокоиться, правильно ли расслышал его подследственный, когда тот, наконец, энергично взмахнул рукой:

— А, все равно теперь. Видно, день сегодня такой — к откровенности располагает. Скажу и про телевизор! Только... не торопитесь, Леонид Тимофеевич, в протокол-то записывать. Как бы потом выдирать листы не пришлось.

— Отчего же? — удивился следователь.

— Да не по плечу вам этот человек! Ну поверьте вы мне, жизнь со всех сторон повидавшему, не по плечу. — Боровец вновь помедлил. — Едва ли и до Филиппова-то дотянетесь даже с вашей железной принципиальностью. А телевизор... — он закатил глаза кверху, — телевизор туда ушел, куда сам Степан Григорьевич на цыпочках заходит. А вы... — Боровец скользнул взглядом по темно-синему мундиру следователя, — а вы ведь, Леонид Тимофеевич, всего лишь капитан. И даже не корабля, а милиции. Не пустят вас туда, куда и генерал не каждый заглядывает. Пустить не пустят, а форму казенную вместе с погонами снять могут очень даже запросто. И хорошо, если взамен другую не выдадут, черного, предположим, цвета.

— Василий Иванович! — остановил Боровца Пантюхов. — Давайте обойдемся без фантазии. Что с кого снимут — будущее покажет. Мне сейчас важнее про телевизор узнать. В чьи он, все-таки, попал руки?

— Заместителю министра лично! Его величеству товарищу Хмельнову Виталию Борисовичу, — выпалил, как выстрелил, Боровец и зачем-то перекрестился. — Это — человек! И не гляди, что зам. Для наших производственных нужд он гораздо важнее министра. Тот ведь утверждает, что подают. А подает заместитель. Ну, Филиппов-то это хорошо знает. «Достань-ка мне телевизор лучшей марки и непременно со знаком качества! — приказал. — С днем ангела Виталия Борисовича надо поздравить. Юбилей как-никак — шестидесятилетие.»

Побегал я за этим знаком качества, но раздобыл, — горделиво произнес Боровец. — Из-под земли, можно сказать, достал! И — на самолет. Вместе со своим главным инженером Удальцовым — в командировку, и груз доставить. А в аэропорту нас уже филипповская «Волга» поджидала. В багажник не клали — упаси бог — разобьется! Так вместе с Удальцовым на заднем сиденье до треста и везли. Доставили и вышли из машины. А уж к заместителю министра Степан Григорьевич подарок лично сопровождал. Мы к таким персонам не вхожи. Как говорится, рожей не вышли.

Мне после шофер управляющего все рассказывал: и как к дому Хмельнова телевизор подвезли, и как на третий этаж в квартиру с Филипповым заносили. И как Степан Григорьевич от имени трестовских работников юбиляра в роскошной прихожей приветствовал. Про меня он, ясное дело, не упомянул, — с сожалением отметил Боровец, — и даже про управление мое. Трест дарит, и все дела! А в тресте этом едва на цветочки да на картиночку дешевенькую наклянчили, — Василий Иванович угрюмо понурился.

— И вы телевизор списали за счет управления? — постучал ручкой по столу капитан.

— А как же?! — воскликнул Боровец. — Не из своего же кошелька филипповские заказы оплачивать!

— Это его указание? — расставлял точки над i Пантюхов.

— Что вы? — Василий Иванович обнажил в ухмылке острые мелкие зубы. — Филиппов сказал: «Раздобудь!»

— Может быть, он считал, что вы купили телевизор на свои собственные деньги?

— В его возрасте уже понимают, как делаются подобные вещи.

— Ну что же, — поднялся Пантюхов, — на сегодня, пожалуй, достаточно. Если бы вы, Василий Иванович, почаще находили в себе силы на такие беседы, обоим нам, право же, было бы намного легче.

— А я вам другое скажу, — не остался в долгу Боровец, — я не удивлюсь, если в скором времени вы перестанете интересоваться деталями сегодняшнего допроса.

Глава 24

По-разному встречали новый, тысяча девятьсот семьдесят второй, год бывший начальник спецмонтажного управления и управляющий союзным трестом «Спецмонтаж».

Но думы управляющего, как и у Василия Ивановича, были невеселые.

Нет, в отличие от своего подчиненного, он не помышлял о расплате: мало, кто где что сворует — при чем тут управляющий. Однако обычного застольного новогоднего веселья отчего-то не получилось.

В этот раз они с женой решили остаться дома. Несмотря на столь узкий круг, большой полированный стол, покрытый розовой скатертью, был уставлен изысканными яствами. За окном уже стемнело. Белые хлопья падающего снега неслышно опускались на землю. Степан Григорьевич Филиппов — крупный, осанистый мужчина лет пятидесяти пяти в серых брюках и белой рубашке расположился в кресле возле стола и не спеша потягивал из тонкостенной рюмки марочный портвейн.

Его жена, Елизавета Максимовна, располневшая, довольно-таки энергичная шатенка, заканчивала на кухне последние приготовления.

Сын Юрий уже несколько месяцев находился в армии и поэтому семейный праздник отмечали без него.

Специально гостей не ждали. Но были готовы, если кто-то забредет на огонек, для этого и уставили стол лишними приборами.

Степан Григорьевич отпивал из рюмки, совершенно не ощущая вкуса вина. О сыне думал он сейчас. О нем единственном, самом родном. А с сыном получалось неладно. Взять хотя бы последний эпизод на даче, уже перед самой армией.

Стоял теплый погожий день. В середине рабочего дня Степану Григорьевичу понадобилось забрать кое-какие документы: он часто работал на даче.