Сергей Алексеев – Запах цветущего кедра (страница 59)
— Это я виноват, — признался Колюжный. — Научил...
— Царапаться научил?
— Ну да!
Участковый стал тормозить мотоцикл ногой.
— Вылазь к чёртовой матери! Чтоб духу твоего не было, учитель!
— Фридрих, прости его! — взмолился Бурнашов. — Кто бы знал, что именно ты попадёшь ей в когти? Ну, сумасшедшая баба! Мужики, не будем ссориться. Там женщин надо спасать! И самим от Неволиной спасаться. Сейчас найдём Сашеньку, привезём к твоей жене и всё уладим!
— Она была... очень взволнована, — попытался оправдаться Вячеслав. — В общем, хотела тебя выручить.
— Как это — взволнована? Может, пьяная? А ну, говори! Курила?
— Курила... И ещё налысо постриглась.
— Сорвалась, — заключил Кирилл Петрович и замолк.
Гохман попыхкал, как рассерженный медведь, скоро отошёл и вдруг заговорил мечтательно.
— Единственное утешает — Неволину увижу живьём. Я в телевизоре на неё смотрел — насмотреться не мог. До чего же хороша! Вот уж не чаял!.. И такая меня зависть разбирала! Смотрю и думаю: есть же на свете счастливые мужики, кто её каждый день живую видит, разговаривает. Может, даже руками щупает... И кто-то ведь ещё спит с ней!
— С ней никто не спит, — уверенно заявил Колюжный, — и даже не щупает.
— Откуда знаешь? — ревниво спросил участковый. — Сам пытался?
— Знаю.
— С такой женщиной — и никто?! Ерунда!..
— Думаешь, с чего она в феминистки подалась? — вдруг мрачно стал рассуждать Бурнашов. — Проблема отношений с мужчинами. Несчастная она баба, вот и бесится. Вокруг же кто вьётся? Режиссёры, актёры, прохиндеи всякие. От них и мужиком не пахнет — дезодорантами. Знаешь, какого ей надо? Вот что-то вроде тебя, чтоб в сапогах, в фуфайке, небритый и с автоматом. И в боевых шрамах. Чтоб не канючил, а сгрёб и у... Ну, в общем, самец.
— Что, в самом деле? — вдохновился тот.
— Зуб даю...
— Эх, я бы её приголубил! — проговорил Гохман и осёкся.
Он остановил мотоцикл возле своего дома и снова взглянул на Колюжного с ненавистью.
— Это надо же, второй раз возвращаюсь с Гнилой — и рожа расцарапана. И если бы только рожа — отбрехаться можно.
— А что ещё? — Сатир как-то незаметно превратился в трагика.— Вся спина изодрана!
— Это хреново.
— Повисла и драла, как тигрица, — забухтел тот. — Сквозь китель! Жена ещё не видела. Тут уж никак не оправдаешься. Спину царапают от переизбытка чувств. В порыве, так сказать, наивысшего сладострастия... Сам жене объяснял, когда экспертом работал.
— Прости меня, — покаялся Колюжный. — Хотел помочь женщине. Иначе бы твою милицию подожгла.
— Что? — подскочил Бурнашов. — Даже так? По-крупному сорвалась!
— Да лучше бы подожгла! — горевал Гохман. — Давно пора спалить. Как покажусь? Развод железный!
— Найдём Сашеньку, бабы скорей разберутся.
— Где найдёшь? Час мотаемся по посёлку!
— Ты пока спину жене не предъявляй, — посоветовал Кирилл Петрович. — После возвращения с Гнилой покажешь. Отмазка будет: женщин с деревьев снимал — поцарапали.
Участковый тяжело вздохнул.
— Сейчас переодеться бы. Как я предстану перед кинозвездой? Хотя бы рубаху сменить... Да сразу увидит!
— Дам рубаху, — пообещал Бурнашов. — У меня запасных куча. Поехали Александру искать?
— Милицейскую дашь? Форменную?
— Форменных нету...
— Тогда молчи! — Гохман спрыгнул с мотоцикла. — Сдаваться иду. Если долго не будет, выручайте. Придумайте что-нибудь: мол, срочно вызывают, губернатор летит. Только про Неволину — ни слова! Может, хоть побриться успею!
— Не брейся — вслед посоветовал Бурнашов. — Со щетиной ты брутальный самчина. Надо сохранять имидж.
— Чего?
— Ну, образ! Сейчас женщинам нравятся неопрятные, небритые.
Гохман убежал, а Колюжный на месте усидеть не мог — метался вдоль улицы.
— Да где он, мать его!
— Отношения выясняет, — отозвался Бурнашов. — Хлопотное это дело... Александра напилась? Говори честно!
— Чуть-чуть, — признался Вячеслав.
— Если подстриглась, царапаться бросилась и поджигать — не чуть-чуть...
— Ну, подстриглась она из-за репьёв.
— Не оправдывай... Удержать не мог? Впрочем, трудно удержать, если вразнос пошла.
— Бутылку отобрал.
— Ей вообще нельзя к спиртному притрагиваться. Дурная становится. Знаешь, что она вытворяла?
Однако рассказывать не стал, может, потому, что тишина в доме Гохмана действовала успокоительно, только свиньи во дворе хрюкали. И вообще, после сумасшедшей, тревожной ночи посёлок угомонился и отсыпался. Колюжный тоже слегка усмирился, по крайней мере перестал метаться.
— Сейчас историю услышал, — поделился он переполняющими чувствами, — про женщину-террористку.
— Ты про кого? — чуть оживился Бурнашов.
— Про Евдокию Сысоеву.
— Опять про Евдокию.
— Представляешь, Сорокины её дважды продавали, и она оба раза возвращалась!
— То есть как — продавали?
— Как продают пленниц, рабынь. В заложницах у них была! Ещё в Канаде!
Стрёкот геликоптера показался громким и враз испортил момент откровения.
— Это он куда? — сам себя спросил Кирилл Петрович.
Игрушечный вертолёт взмыл над Усть-Карагачом, развернулся, приподнял хвост и понёсся куда-то на восток.
— Вы с пилотом договаривались? — Колюжный таращился в небо.
— Как же! Бензовоз пригнал! Маршрут проложили, то есть курс согласовали... Где этот немец?!
Он бросился к калитке, но Гохман уже летел навстречу: с вилами, в прежней фуфайке и с автоматом — переодеться и побриться не успел.
— Куда вертолёт полетел?
— У тебя хотел спросить!