Сергей Алексеев – Запах цветущего кедра (страница 30)

А ей было не видно — грудь перекрывала. Младенец же рассосал родинку, растёр её дёснами и стал сосать успокоено, но всё ещё щекотливо. К тому же и придерживать его почти не понадобилось — лежал самостоятельно, под боком.

— Вот и ладно, если так, — встрепенулась Галя. — Всё равно надо у стариков спросить...

Третий новорождённый всё ещё спал, словно зная, что место его не займут и один сосок свободен. Повитуха спохватилась, взяла и поднесла спящего.

— В большой семье не дремлют, — сказала она. — Проспит ведь, прикладывай.

Младенец почуял грудь и, не просыпаясь, впился в сосок, зачмокал. А Женя засмеялась — теперь от радости.

— Говорят — предрассудки, — облегчённо произнесла Галя. — А характер сразу видно. И судьбу.

Первенец сосал дольше всех, с отдыхами, даже засыпал, но стоило потянуть грудь, как тотчас пробуждался и закусывал дёснами до боли. У левой груди младенец оказался лентяем — потянет немного, вспотеет и заснёт. Потом вроде почуял: так и голодным можно остаться, открыл глазки и минут пять работал без устали.

Первым всё же отвалился тот, что сам себе нашёл сосок. Выпустил родинку, срыгнул воздух, зажмурился и уснул с улыбкой на личике. А родимое пятно после его трудов стало крупным, вишнёвым, и капелька молозива повисла, словно золотистая жемчужинка.

— Ну, чудеса, — только и сказала повитуха, перекладывая младенца в зыбку. Теперь уж никак не спутаешь... Ты сама-то знала?

Женя только плечами пожала.

— У меня и родинка эта появилась недавно. Всю жизнь не было.

— Как — не было? — устрашённо изумилась повитуха, за многие годы жизни у огнепальных повидавшая всякого.

Когда оставшиеся младенцы отпустили грудь и заснули, Женя и поведала, как Прокоша водил её в сентябре на прощальное свидание. И о видении своём рассказала, как Стас стрелял из винтовки и будто попал в грудь, даже удар пули ощутила, как раз в то место, где потом и вызрело родимое пятно. Однако старушка Рая Березовская убедила её, что всё это привиделось ей во сне. А как Прокоша на руки взял да понёс, так и вовсе поверила.

Галя её выслушала и сказала определённо:

— Тебе голову зачумили. Уж чего-чего, а заморочить огнепальные умеют. Сроду не отделить: где явь, где сон. Всю жизнь можно гадать: было ли, не было ли... Слыхала я про геолога Рассохина, знаю, как он богатую россыпь нашёл. Если тебе пригрезилось, что он стрелял в тебя, значит, и ему тоже. Будет думать, что убил тебя, на Карагач теперь шагу не ступит.

Сказала о погорельцах так, словно сама к ним не принадлежала, поэтому и поправилась:

— А что нам делать, если морок не наводить? Давно бы нас с этого места согнали. Вот и приходится чары напускать на легковерных.

— Как же можно так заморочить? — не поверила Женя. — Гипноз, что ли?

— Какой гипноз? Тут другое. Вот ты помнишь, как тебя похищали?

— Помню!

— Сама ведь в руки-то Прокоше далась. Хотя тебя прежде погорельцами настращали. В лес не пускали, под надзором держали... А потом вдруг одну бросили. А жених тебе голову заморочил и унёс.

— Начальник партии пришёл, — объяснила Женя. — На драге промывка не заладилась. Вот и позвал Стаса с лотком.

— Так оно всегда и случается, будто ненароком. А это всё огнепальные задумали. Рассохин давно под мороком ходит. Сначала старики навели его на россыпь. Малое отдали, чтоб большого не потерять.

Галя сделала паузу и, словно вспомнив, что она геолог и специалист по россыпям, вдруг заговорила специфическим языком:

— Он и сам не знает, отчего запёрся на этот глинистый, чахлый ручей, где мощная четвертинка. Ему бы пришлось на семь-восемь метров шурфы бить, чтоб подстил достать. А он сунулся в точку, где россыпь чуть ли не обнажалась. Отмыл несколько лотков — и результат. И всё потому, что старикам Рассохин стал нужен.

— Зачем нужен?

— Сама толком не знаю... Может, чтоб тебя привёл. А Прокоша жену себе взял. А может, по иной причине, нам неведомой... Не укажи старики безымянный ручей, Рассохин бы к нам сюда залез. И стронули бы огнепальных с обжитого места. Тут, под пойменными болотами, огромная россыпь, лет на сорок работы прииску. Вот и отвели беду, подсунули ему малую россыпушку. Драги отработали и пропали, лесу мало, да и тот не взять. Карагач опустел, и нам воля... Но это всё — мои догадки. Правду только старики знают.

Женя выслушала её, потом беззвучно спящую в зыбке троицу.

— Какие-то чудеса ты рассказываешь.

— Поживёшь ещё немного и увидишь: чудес тут мало, — обыденно произнесла геологиня-повитуха. — Вот как третий сосок возник — это чудо. Потому и возложена судьба потомства... Вот зачем именно тебя выбрали и похитили! Значит, есть какие-то замыслы на далёкое будущее.

— Что это за старики такие? — с искренним любопытством спросила Женя. — Давно о них слышу, а спросить некого.

— Есть у огнепальных такие, — сдержанно проговорила Галя. — Которые грядущее знают на много лет вперёд. И мало того что знают, — умеют его подправлять, как надо, или даже изменять по своей воле.

— Нет, могу ещё понять, как Прокоша рыбу ловит или соболей находит. Даже то, как срок мне определил. И чары нанести может — испытала. Но чтоб будущее изменять?

— Я и сама ещё не верю, — призналась повитуха. — Старики женщин особо не посвящают. Иных учат чему-то: лечить, например, головы заморачивать, чтоб беду отвести. Меня вот роды принимать приставили, сказали: рука лёгкая младенцев повивать. К чему тебя приставят, посмотрим.

Но чую: не зря они всё это затеяли. Тройни тоже у огнепальных редкость. А тут ещё молочное родимое пятно... Ой, да что гадать? Не наше это дело.

Она вынесла лохани, вымыла пол, затем исчезла на четверть часа и принесла еду.

— Теперь тебе троих кормить, — сказала она. — И сама ешь за троих.

Постояла над плетёными зыбками, в ряд подвешенными к потолку, посмотрела, как спят младенцы, и заговорила, словно обращаясь к ним:

— Одно слышала: через тридцать лет уйдём отсюда.

— Куда уйдём? — насторожилась Женя.

— Неизвестно... Твои сыновья вырастут — узнаем. Может, им и доведётся огнепальных уводить.

9

Колюжный предусмотрительно сделал заявку на вертолёт ещё из Москвы, но когда прилетел, оказалось, что во всей области уже бушует внешне почти незаметный неврастенический ажиотаж: встречали гостей из Центра коммуникаций. Что это за организация, с чего вдруг нагрянули её представители вкупе с ОМОНом и что собираются делать — толком даже губернатор вряд ли знал. Ощущение было такое, будто ЦК — это нечто высокое и грозное, сопоставимое со старым, партийным. Начальников в областном аэропорту знобко потряхивало; по распоряжению центра на всякий случай поставили на спецобслуживание все ведомственные вертолёты и ни о каком фрахте налево слышать не хотели.

Было ещё два пожарных, принадлежащих МЧС, однако и там от Вячеслава отмахивались, мол, начинается пожароопасный сезон. Однако как выяснилось, откровенно врали и не давали борт даже на один рейс по той же причине, мол, ЦК негласно запретил всяческие несанкционированные им полёты над территорией области. Спасатели же дали дельный совет — обратиться к местному олигарху, который не так давно купил частный геликоптер французского производства, подержанный, десятилетний, но ведь иномарка, с виду — так приличная. Правда, сам владелец только учился летать, поэтому нанял профессионального пилота. И поскольку содержание вертолёта обходится дорого, то иногда сдавал его в аренду, в том числе и администрации области, когда нет нужды гонять тяжёлую машину.

Колюжному не оставалось времени на раздумья, Бурнашов с компанией уже были в Усть-Карагаче, и младший Галицын рвался немедля ехать по месту пребывания своего отца, то есть на Гнилую Прорву. Он уже сделал попытку прорваться на джипе по старому зимнику вдоль реки, но в пяти километрах засадил машину так, что едва выдрали трактором. Теперь катался по посёлку, искал лодку с мотором и проводника, и будто бы уже договорился с кем-то, но Бур-нашов удерживал его тем, что не хотел оплачивать аренду моторки, а своих денег у Романа будто бы не было. В принципе, его можно было и отправить на розыски Галицына, но Рассохин — когда ещё была связь с ним — отчего-то велел ни в коем случае не пускать его в одиночку.

Колюжный встретился с местным олигархом, в общем-то без особых хлопот подрядил у него вертолёт, невзирая на завышенную цену, залог и строгий наказ не совершать ничего криминального с применением летательного аппарата — будто бы опасался за свою репутацию. Пилот был из уволенных военных лётчиков, воевал в Чечне и вначале показался Вячеславу человеком отчаянным и независимым. Они вместе проработали на карте маршрут до Гнилой Прорвы и в тот же день, уже после обеда, вылетели в Усть-Карагач. Приземлились там на полузаброшенном аэродроме, где Бурнашов, чтобы не тратиться на гостиницу, разбил лагерь из двух палаток.

Всё аэродромное хозяйство Усть-Карагача принадлежало теперь МЧС, рейсовые самолёты не летали уже лет двадцать — с тех пор, как закрылся прииск. Земляное лётное поле однажды и навсегда завоевал вездесущий репейник, и начиная с осени, а особенно весной отойти от старого здания аэропорта, не нацепляв прилипчивых коробочек, было невозможно. И рос он здесь настолько высоким, что скрывал с головой человека. Оставались свободными от его засилья лишь небольшой пятачок с бетонной площадкой и две узкие колеи, ведущие к посёлку. Но дежурным в радиорубке был стареющий парашютист лесоохраны, судя по раскосым улыбчивым глазам, из местных туземцев — ясашный. Кирилл Петрович успел щедро угостить десантника, сразу же найти общий язык и провести разведочный опрос, то есть узнать все местные сплетни за последний год. Пенсионер сразу же предупредил, что он — самый счастливый мужик в Усть-Карагаче, поскольку живёт одиноко, давно переселившись на аэродром, в пустующее деревянное здание. Тут он раскопал огород, развёл пасеку, коз, летом косил сено, когда-то отвоевав у репейника лужок, и, несмотря на уединённую жизнь, знал всё, что творится в округе. Каждое утро дежурный носил молоко к магазину, где его продавал, наторговывал себе ровно на пол-литра водки и возвращался на свой безопасный островок, зная, что его никто не потревожит.