Сергей Алексеев – Запах цветущего кедра (страница 27)

Стас отступил назад, встал за крайний развесистый кедр, но всякое движение возле лагеря прекратилось, если не считать вертолёта, лениво машущего винтами. Казавшаяся неприступной крепость была взята за три минуты! Вероятно, омоновцы сейчас допрашивали хозяйку с полковником и искали его, Рассохина: не зря выставили посты по периметру, чтоб никто не выскользнул. На миг всколыхнулось полузабытое детское ощущение игры в прятки, когда сидишь, затаившись и, едва сдерживая смех и восторг, глядишь как голящий бестолково снуёт перед тобой всего в нескольких метрах.

Так прошло минут десять, и уже становилось скучно, ибо стремительный штурм оказывался неким последним ярким представлением. Даже вертолёт выключил двигатели, и, когда безжизненно повисли его несущие лопасти, в пространстве остался единственный звук — возмущённое гудение потревоженных насекомых.

Кажется, непрошеным гостям не захотелось ночевать в палатках на голом берегу сгоревшего посёлка, и они попросту захватили лагерь, зная, что Рассохин где-то здесь. Не случайно Матёрая спешила показать ему убежище, предчувствовала жёсткий и решительный характер пришельцев на Карагач. Сейчас ОМОН прошерстит зону и примется прочёсывать кедровник, со всех сторон опоясанный старицей и разливами: не зря кружили — высмотрели, что с острова без лодки не уйти. А облас, похоже, уплыл, если и вовсе остался цел после полётов.

Пока этого не произошло, надо было залечь в тайный схрон молчунов, в эту могилу, в гроб, отремонтированный новыми хозяевами. И только он подумал о подземелье, как ощутил удушливый спазм в гортани, и на лбу выступила холодная испарина. Болезненное, бредовое состояние и замкнутом пространстве землянки навсегда отпечаталось не в мозгу — в теле, в мышцах — и вызвало отвращение на физическом уровне. Мерзостное это чувство взволновало, взбудоражило его, но, как всегда в таких случаях, решение созрело мгновенно, подсказанное воспоминаниями игры в прятки. Можно затаиться на глазах, на самом видном месте — и пусть ищут! Забраться на дерево и отсидеться там: в могучей кроне с земли человека не увидеть, а собак у них нет.

Он уже ухватился за нижний сук, благо, что все кедры тут были лазовыми, и в это время услышал пронзительный женский крик, от которого прошёл мороз по коже. За лагерным забором происходило что-то драматичное или даже трагичное: всё выразилось в одном цепенящем крике — отчаяние, зов о помощи и предчувствие близкой смерти. Затем ударила короткая очередь и словно бичом подстегнула Рассохина. Он выскочил из укрытия и в тот же миг увидел, как из пролома в заборе, согнув пополам, выводят Галицына. А за ним волоком по земле тащат за ноги скованную наручниками Матёрую.

Стас выпутал пистолет из тесного кармана, положил его на толстый сук дерева, повыше, насколько мог дотянуться, и выступил из укрытия.

— Я здесь! — крикнул он и побежал мимо уцелевших и облепленных пчёлами ульев. — Вы что творите, сволочи?!

8

Женя очнулась, открыла глаза и увидела перед собой крышку гроба, только непомерно большую, сбитую из брёвен, расколотых пополам. И догадалась, что это гробница, должно быть, выстроенная погорельцами, однако смутил тусклый свет, сочившийся откуда-то слева. Вероятно, у молчунов был такой обычай — оставлять горящую свечу в могиле.

Она отчётливо помнила последнюю яркую картинку: растерянного Рассохина с винтовкой, пороховой толчок ветра в лицо, удар пули и руки Прокоши, подхватившие её уже у самой земли. И свою последнюю мысль запомнила: крикнуть, чтобы не стрелял, потому что она беременна. Если бы успела, то Стас бы не посмел убивать — отпустил.

И это был не сон!

В первую минуту Женя не сомневалась, что Рассохин стрелял, только вот странно: она продолжала думать, видеть и даже слышать, потому что доносился какой-то постукивающий деревянный звук. Она скосила глаза влево, а потом повернула голову: на столе горела керосинка с увёрнутым фитилём, с другой стороны сидели старик со старухой, примкнувшие по пути, и сосредоточенно хлебали что-то из деревянной миски. Старик был благообразный, расчёсанный, с седой до желтизны бородой, а бабуля — маленькая, в платочке — божий одуванчик. Оба какие-то сказочные, словно иллюстрации в детской книжке. Женя привстала, огляделась и вспомнила, что это вовсе не гробница — так выглядит потолок в подземном убежище огнепальных.

— Ты спи, спи, — сказала старушка. — Рано ещё...

— Меня убили, — призналась она.

Старики переглянулись тревожно.

— Что ты говоришь-то, ласточка? — участливо спросила бабуля. — Должно, приснилось тебе!

— Нет, я же помню!.. Рассохин стрелял.

— Ну, полно! — она положила ложку и присела рядом. — Спала ты беспокойно, бормотала... Пригрезилось. Это бывает, когда в положении. За дитя переживаешь, вот и снится дурное. Ложись и вспоминай доброе, радостное.

Её спутник за столом продолжал невозмутимо хлебать из миски.

— Но он же выстрелил! — беспомощно пролепетала Женя. — Прямо мне в грудь. Почуяла, как пуля стукнула...

— Сама ещё как дитя, ей-богу! — тихонько рассмеялась старушка. — Коли выстрелил бы, дак убил! А ты жива, и царапинки на тебе нету. Это не пуля стукнула, это младенец ножкой торкнул. У тебя же в утробе общежитие целое.

Она ощупала себя, рассмотрела одежду на груди.

— И правда... А где Прокоша?

— Дак они с Христей под горой ночуют. Тепло ещё на улице... Рассветёт — и пойдёте.

Женя легла и только закрыла глаза, как опять увидела Рассохина с винтовкой в самый момент выстрела. Полежала, попробовала отвлечься, сморгнуть видение — не получалось. И смотреть в потолок было жутковато. В животе и впрямь ощутилась некая возня, потом отчётливый толчок, отдавшийся в рёбра. До этого младенцы смирно лежали, даже и не чуяла.

— А Рассохин приходил? — спохватилась она. — Он был?

— Вчера ещё приходил, — умиротворённо проговорила сказочная бабуля. — Неужто не помнишь?

Яркая картина выстрела затмила всё остальное, будто жизни не существовало — ни прошлой, ни настоящей. Она лишь пожала плечами.

— Рано легла, так и заспала... — заворковала было старушка. — Солнце на закат пошло, а тебя в сон поклонило.

— Что он сказал?

— Отпускаю — сказал. И ушёл. По-доброму расстались.

Женя потрясла головой.

— Но почему в сознании осталось?.. Будто стрелял!

Старушка погладила её по голове.

— Так это во сне! Ты в Усть-Карагаче бывала, поди?

— Бывала...

— Видала — памятник стоит? В сквере? Комсомолке Раисе Березовской?

Женя оживилась.

— Ну конечно!

— Так это мне памятник, — охотно заговорила бабуля. — Я — та самая комсомолка. А секретарю во сне привиделось, будто огнепальные мне камень на шею привязали и в реку бросили. Даже свидетелей нашёл. У нас любовь была с секретарём. Вот он и слепил памятник.

Старик, похоже, был не только молчун, но ещё и глухой, сидел со взглядом отсутствующим, отстранённым, будто никого и рядом не было. Дохлебал, облизал ложку и, утерев усы полотенцем, уставился на огонёк лампы. Этот его непоколебимый вид и старушкин увещевательный говорок в самом деле на некоторое время умиротворили колкие мысли, и даже потолок перестал напоминать крышку гроба.

— Слепил он памятник и отпустил меня, — продолжала сказочная бабуля. — На сердце отлегло, а жизнь-то идёт. Нашёл какую-то другую комсомолку и женился. И мне как-то покойно стало, отпустил меня.

— Всё равно: почему он стрелял? — обидчиво спросила Женя. — Если даже во сне?

— На то и сон, — назидательно сказала бывшая комсомолка. — Толкование-то обратное. Стрела — это любовь. Стрелял — значит с любовью отпустил, обиды с собой не унёс. А уж из ружья ли, из чего ещё — всё одно.

— Может, и стрелял, — внезапно и невпопад проговорил старик. — Да промазал... У Христи отродясь добрых винтовок не бывало.

— Ты что такое мелешь-то? — с ворчливым изумлением вымолвила бабуля. — Я сон толкую!

— Дак и я говорю... Кривоваты у него винтовки, через коленку гнутые. И патроны у него старые, мочёные.

— Ты его не слушай, — рассыпалась смешком бабуля. — Глуховатый стал. Жалуется: пташки в лесу петь перестали... А был какой! Что твой Прокоша. Ногами своими ступить не позволял, всюду на руках носил. Мы ведь, отроковицы, ровно щенята малые: кто от земли оторвал, того вовек не забудешь.

Эта забавная пара стариков окончательно отвлекла Женю от навязчивой памяти сновидения. А скоро и Прокоша явился, взял на руки и понёс в обратный путь.

Маленькое родимое пятнышко под левой грудью она обнаружила не сразу, поскольку в скиту вообще не знали зеркал — ни малых, ни больших. Да и представить себе было трудно, чтобы жёны кержаков в них смотрелись, тем паче оголяя себя. Сначала Женя случайно нащупала некую коросточку, подумала: смолистая кедровая скорлупка залетела. Попыталась отщипнуть. Однако чешуйка пристала, прикипела так, что отдиралась болезненно, но всё же отодралась. Она внимания не обратила, и только когда пошла в баню, истопленную нежарко, наполненную эфирными ароматами пихтовой хвои и живицы, вновь нащупала коросту, теперь уже побольше размером. Женя пополнела, и без того немаленькая грудь увеличилась ещё на размер, поэтому заглянуть под неё и что-либо толком рассмотреть оказалось невозможно. Тогда она поднесла шайку к окошку и заглянула в воду, как в зеркало. Пятно оказалось не чужеродным — живым, выступающим из её плоти, и цвет имело малиновый.