Сергей Алексеев – Очаровательная блудница (страница 38)
Оставаться внутри и ждать здесь погорельца Рассохин интуитивно опасался – мучил частый, сухой кашель, сдерживать который становилось все труднее, и возникало навязчивое, умиротворяющее желание лечь на нары, укрыться шкурой и если не поспать, то согреться. Кроме того, помещение было тесным, даже с винтовкой не развернуться, а еще Стас вспомнил пословицу, что дома хозяину и стены помогают. Он взял только трехлинейку, но из мелкокалиберки забрал затвор, а от двустволки – казенную часть. Тем же ходом выбрался наружу, аккуратно прикрыл шкурой люк и по валежине ушел на кромку болота, где было самое подходящее место для засады. Погорелец явился сюда от залома, но, протопив печь, наверняка ушел в этом направлении, а иначе бы встретился по дороге, когда Стас нес украденные продукты.
И лишь когда устроился с винтовкой в сухой кроне, Рассохин понял, что теперь отсюда даже на несколько минут не уйти, и сидеть придется, пока не заявится хозяин землянки. Это единственная возможность с ним познакомиться. Стоило вчера уйти на несколько часов, и погорелец незаметно исчез.
Рассохин забросил в воду затвор от мелкашки, казенную часть ружья вдавил, вколотил прикладом в раскисший торф прямо под кроной сушины и сел ждать.
Под утро ветер опять сменился, подуло с севера, и скоро промокшая спина заледенела, к восходу он уже зуб на зуб не попадал от непрекращающегося озноба. Солнце хоть и светило, но казалось холодным из-за рваных туч, чередой бегущих на запад. Потеплело лишь к девяти часам, и чуть схлынула знобящая одурь, когда кажется, что такое состояние природы теперь будет бесконечным. А уже к двенадцати его стало бросать то в жар, то в холод, но не от погоды – от высокой температуры. Ко всему прочему нещадно болели все суставы, щекотало в горле, дыхание забивал кашель и закладывало уши. Хуже всего было заболеть в самый ответственный момент, и после полудня Рассохин уже понимал: грядущую ночь он не высидит в засаде.
Но оставлять теперь без присмотра берлогу погорельца невозможно, сразу увидит следы посещения чужаком, сбежит, и потом уже будет не найти…
Сначала он увидел лосиху с двумя телятами, причем внезапно – возможно, на несколько минут прикрыл глаза и отключился. Они брели от урмана прямо на Рассохина и были уже метрах в двухстах. Матка иногда останавливалась, выслушивала пространство, и длинноногие, нескладные еще лосята замирали вместе с ней. Глаза слезились, и потому он не сразу разглядел еще один движущийся за лосихой неясный предмет, подумал – двоится. По крайней мере, уж никак не предполагал, что возле дикого, чуткого зверя может быть человек. Но потом услышал:
– Ступай, матушка, ступай!
Уши заложило, поэтому голос казался отдаленным, как в телефонной трубке, но слова вполне были понятны. Человек гнал лосиху с телятами, как гонят корову, и даже хворостина в руке была!
Стас сидел не шевелясь и вроде бы даже дышать перестал, взирая на невероятную картину, но когда осталось шагов сорок, матка почуяла его, резко порскнула в сторону и неторопко порысила вдоль болота, ко второй гриве, увлекая за собой телят. И на белом мху в тот час же отчетливо обозначился человек – вроде ружье за спиной!
– Ложись! – крикнул Рассохин, выстрелил у него над головой и передернул затвор.
Он опасался за винтовку выпуска времен Русскояпонской войны: нарезы подъело, затвор болтался, но это чудо Мосина работало как часы!
Лосинный пастух не ложился, стоял со своей хворостиной и пытался высмотреть, откуда стреляли.
– Ложись! – Стас выстрелил ему под ноги.
– Дак мокро ложиться-то! – невозмутимо отозвался тот. – Я уж постою!
И чем обескуражил Рассохина. Он сунулся было в болото, но воды там по колено…
– Руки подними и иди ко мне! – скомандовал. – Быстро!
– Как уж получится. – Погорелец рук не поднял, но все-таки пошел. – А чего стреляешь-то, паря?
На вид ему было лет под сорок, лицо красное, волосы до плеч – то ли белые, то ли седые, прихлопнуты суконной шапкой, рыжая борода спрятана под рубаху. А ростом метра полтора только! Если Рассохин в его землянке ходил сгорбившись, то этот головой и до потолка бы не доставал.
За спиной оказалось не ружье – медвежья рогатина, пика с кованым широким навершием.
– Корову мою напужал, варнак, – продолжал балагурить на ходу незнакомец. – Два дня искал, доить вел, а ты турнул… И где теперь искать?
Возле тылового шва погорелец склонился, распустил длинные голенища бродней, перебрел воду и сел на толстый сук кроны.
– Фу, притомился… А ты почто мою винтовку взял, паря?
– А зачем ты мне мотор испортил?
– Вон что… – протянул кержак. – Значит, твоя лодка была?
– Женщину на стане геологов ты похитил? – спросил Рассохин и наставил на него штык.
– Женщину? – Взгляд у него был подвижный, скользкий, хитрый. – Не, паря, не я. Я только подсоблял.
– Кому подсоблял?
– Да ты штыком-то не тычь. – Погорелец отодвинулся. – И так скажу. Прокошке четвертый десяток пошел, дак жениться пора. Ему и взяли жену. А что? Добрая отроковица, племяннику моему по нраву пришлась.
– Это была моя отроковица! – почти выкрикнул Стас, чувствуя навязчивое бессилие.
– Да будя врать, паря! – обезоруживающе засмеялся он. – Была бы твоя – возле себя держал, на шаг бы не отпустил, долю бы свою с нею делил. Она чужая тебе, я же сам видел! И ты ей чужой… А Прокошке теперь родная, ибо добычей взял. Ты ешшо молодой совсем, рано тебе жену. Ты ешшо, поди, с Богом-то не ратился, отрок комолый. Дак погуляй пока…
– Она была моя, она обещала…
– Чего обещала?
– Мы взяли палатку и ушли в лес, – почему-то как уже о произошедшем сказал Рассохин. – Нашли там место, тайное… И наперекор судьбе!
– Она что же, паря, блудила с тобой? – вдруг сурово спросил погорелец. – Ежели так, прямо и сказывай!
Жидкая вершина валежника играла под ногами, и чтобы не свалиться, Рассохин уперся в нее штыком и навалился на приклад винтовки.
12
Всю ночь Рассохин просидел на кедре, нависающим над бурной водой прижима, перебирая в памяти чувства и дела давно минувших лет и с рассветом, когда с реки потянуло холодом, начал зябнуть. Он хотел уже пойти к стану, чтоб запалить костер и подремать возле него, однако услышал за спиной стук деревянных подошв и вспомнил: в Древнем Риме рабы носили деревянные сандалии, чтобы было слышно, чтобы не могли подойти бесшумно и зарезать спящего господина, а кожаные полагались только вольным гражданам.
Блаженная остановилась у него за спиной, после чего села и затаилась.
– Ну и что не спишь? – спросил он, не оборачиваясь.
– Днем выспалась, – отозвалась голосом отрешенным. – Я ночами сплавлялась, а днем находила местечко и спала. И потом, я с детства боюсь спать одна.
– А что, за тобой гонятся?
– Они следят за мной, – не сразу призналась она. – С берегов смотрят. И сейчас за твоим островом стоит одна, русалка. Из воды вынырнула…
– Да, я тоже чую – глядят… А почему следят за тобой?
– Сами огнепальную пророчицу найти не могут, а я могу! Вот они и хотят, как найду, меня погубить и истину себе присвоить. Хитрые!
Кажется, у блаженной была мания преследования, замешанная на сексуальной озабоченности, потому что она положила руку Стасу на бедро и начала потихоньку гладить.
– Траур у меня! – напомнил он строго и, отодвинувшись, достал трубку, хотя курить не хотел.
– Вы не знаете, в поселке можно работу найти? – вдруг спросила блаженная совершенно разумным голосом.
– Пророчицу уже искать не хочешь?
– Хочу! Но они по пятам за мной. А я приеду в поселок, устроюсь на работу, люди Кедра отстанут. Подумают, я отказалась от замыслов…
– Ты кто по профессии?
– Учитель младших классов… Только у меня паспорта нет, и вообще никаких документов.
– Сорокин отнял, чтоб не убегали?
– Нет… Сама предала огню, в момент имянаречения. Так положено, чтоб навсегда порвать с прежним миром.
Она не отрицала власть Сорокина!
– Это одно и то же, – заключил Рассохин. – В прежнем мире ты где жила?
– В Нижнем Новгороде. Но туда не хочу. Я умерла…
– Ладно, ты умерла, а родственники-то остались?
– Папа…
Рассохин достал телефон.
– Папе позвонить хочешь?
– Это возможно? – слегка встрепенулась Зарница.
– Говори номер. Ну? Представляешь, как он обрадуется?
Она медлила, раздумывала – была не готова, но причину нашла другую: иногда она проявляла чудеса рассудочности!
– В Нижнем сейчас два часа ночи. В доме престарелых режим…
– Отец в доме престарелых? При живой дочери?