Сергей Алдонин – Смерть Петра Великого. Что оставил наследникам великий самодержец? (страница 35)
Он становится сам плотником, резчиком, кузнецом, солдатом, лекарем. «Смотри, – говорит он своему народу, – вот мозоли от топора на моих скиптродержавных руках: это для тебя и за тебя – теперь делай сам: это и легко и благородно». И народ, изумленный этим неслыханным способом самодержавного законодательства, устремляется бодро на новый путь, и как бы пробудясь от долгого сна, видит, что нет успеха гражданственности, нет такого усовершенствования, какие ни были бы ему суждены. Он принял из рук Петра свой ум, свою нравственную силу и свои руки. «Пишут ученики твои (так изъясняется с государем в письме русский корабельный плотник), – пишут ученики твои, корабельного дела мостильщики, щегольного дела мастера Якимко Воронин со товарищи 16, челом бьют за твое мастерское учение» – и «корабль взнимал я с учениками своими по твоему ученью».
О, если бы можно было из истории человеческого рода вырвать многие так называмые блистательные страницы, где кровию народов вписано за цену всеобщего мира и блага несколько превознесенных имен, вместо этих страниц, можно было более написать подобных строк, Мм. Гг.; мы не были бы в опасности, читая историю, потерять иногда уважение к человеческому достоинству.
Можете ли вы представить себе зрелище умилительнее и торжественнее того, когда угнетенный невежественный сын природы, припадая к стопам гения, наделенного всеми умственными дарами, исповедует пред ним в простоте сердца свою духовную нищету и как этот гений, подъемля его из праха, благословляет его братским благословением и говорит ему: «Будь человеком – я научу тебя быть им». Между тем этот гений, которому люди давали титл своего учителя, в то же время сражался за них, побеждал врагов, законодательствовал, царствовал. Хотите ли вы, Мм. Гг., войти с другой стороны в святилище этого необъятного ума – войдите, чтобы снова благоговеть.
У других, также мужей знаменитых, вы находите ум, как бы вылитый в известную форму человеческого образования, ум, так сказать, известной эпохи; вы видите, что он и действует под влиянием понятий своего века, какой-нибудь школы, и даже под неизбежным влиянием предрассудков. Такие умы бывают представителями одной идеи и осуществляют ее одну в своих подвигах. В уме Петра, напротив, нет никакой наклонности к утвердившимся понятиям или установленному способу соображения: это чистый, если можно так выразиться, стихийный ум, каким бывает он в недрах самой природы, прежде чем мы испортим его ложным учением, суемыслием и страстями нашими, – ум человеческий, без примеси того, что происходит от вековых навыков. Для его деятельности как будто нет условных форм времени или места.
Для него существует одна форма – истина и ясность. Казалось, от его мысли отпадали весь обыкновенный снаряд обсуживания, все эти топические лестницы, по коим мы медленно и ощупью подвигаемся к истине; одним метким ударом ума своего он разбивал вдребезги кору, облекающую сущность вещей, – и вещи послушно передавали ему глубочайшие свои тайны, коих тщетно домогались другие. В одно и то же время необъятный, как Россия, и удобовместимый в самой мелкой подробности, этот дивный ум равно изумителен в силе своего расширения и в силе сжатости своей.
Это действительно, Мм. Гг., ум по превосходству, повторяю, чистый ум, который называют здравым, не подозревая, может быть, что тем самым возвращают ему его божественное достоинство, – ум, который, по выражению одного из знаменитейших современных писателей, есть гений человечества. Удивительно ли, что Петр Великий был врагом всех хитросплетенных, бесполезных умствований, что он мог быть удовлетворен только истиною, а не прикрасами ее?
Зиждетель повсюду, куда влекли его или собственное стремление, или нужды, он презирал все окольные ни к чему не ведущие пути, на коих мелкие умы любят забавлять чернь диалектическими уловками; он уважал в мысли силу производительную и требовал от нее дел.
Иноземцы, приходившие в Россию с надеждами иногда слишком нескромными, изумлялись, видя, с какою проницательностию государь умел отличать в них людей истинно достойных и полезных от ничтожных искателей приключений. Один из таких людей представил ему план учреждения Морского Корпуса; в нем много было говорено, как обыкновенно, об общественной пользе, но дело шло о собственных выгодах сочинителя.
Петр Великий написал против одного пункта, который казался благовиднее прочих: «…этого не должно, ибо более клонится к лакомству и карману, нежели к службе», – а в заключение велел объявить велеречивому предлагателю услуг: «…чтоб подлинно объявил, хочет ли он свое дело делать без прихотливых запросов, и если хочет, то б делал; буде нет, то чтоб отдал взятое жалованье и выехал из сей земли».
Можем ли мы также умолчать об одном из драгоценнейших качеств его ума, – об искусстве избирать себе сподвижников и исполнителей своей воли употреблять их сообразно их способностям? По его мощному крику земля русская дала граждан, заслуживавших чести жить в его время и разделять с ним блистательнейшую славу, какая когда-либо озаряла людей. В хижине, построенной на болоте, приобщились они величию державного гения и простерли руки свои к трудам тяжким и продолжительным.
Каждый из них без царедворческой шастости и без лукавства, всею любовию своею к Петру и России, совестливо, честно возделывал частицу общего подвига, – а этот подвиг был – создание царства! Это сильные души, вылитые в бронзу, по коей глубоко прошел резец строгого и величавого стиля римлян. Они образовались по мысли великого художника, который в самой грубой коре не стыдился подозревать талант и доблесть, который искал людей, и сам каждого из них перерождал в мужа.
Мы никогда не кончили бы, Мм. Гг., если бы захотели исчерпать все великое, которое оратору и историку представляет характер Петра. Но вот новая необычайность и задача для наблюдателя человеческой природы: откуда возник этот характер и как он образовался? Мы привыкли думать, что человек, коему Провидение вверило власть над умами и судьбою века, приготовляется предшествующими событиями, что он большею частию призван только сосредоточить и выразить в себе общие нужды и идеи эпохи.
Так ли было с Петром? Было ли до него пробуждено хоть в одном уме ясное сознание необходимости нового порядка вещей? Ожидали ли его сердца, чтобы принять с восторгом и облегчить ему бремя его подвига? Где его предтеча? Он пришел к своим – и свои его не познали. Не было ни одного стремления в его пользу, ни одного начатка, чтобы дело творчества заменить для его ума и воли, хотя великим, но вполовину легчайшим делом довершения! Все надлежало создать самому: цели, средства, людей – самого себя. Вы знаете, Мм. Гг., получил ли Петр воспитание, не скажу сообразное с его нравственными потребностями, но с его политическим жребием?
Общество ничего ему не дало ни для его намерений, ни для гения; оно не лелеяло первых его начинаний; своим одобрением оно не укрепляло его великих надежд и доверия к своим силам. Или равнодушно, или с тайным отвращением оно смотрело на эти юношеские порывы, предвозвещавшие истребителя закоснелых предрассудков. Нашлись даже люди, – и их было немало, – которые дерзнули простереть свою святотатственную руку на сию вдвойне освященную главу, – освященную помазанием на царство и на великое значение в истории. Петр все получил или от неба, или от себя самого; земля дала ему только поприще для труда – и бессмертие за труд. Его ум и воля – дары Провидения; знание он исторг силою из рук неприязненной судьбы. Не легко, Мм. Гг., при всевозможных пособиях изучить и одну науку, особенно если она есть наука царствовать.
Петр изучал все, что должно было сделать подданных его людьми, – изучал не под руководством избранных наставников, при помощи приготовленных средств, – нет! – он изучал это под руководством собственного ума, в убогой школе нужды и терпения. И просветитель народа исполнил правосудно свое достославное назначение: он сделался сам просвещеннейшим мужем своего века. Это уже не монарх-повелитель: это Божий посланник, принесший миллионам людей слово истины и себя как образец для последования. В этом-то дивном самообразовании лежат первое начало и опора той несокрушимой силы воли, которою замыслы, казавшиеся несбыточными мечтами, он превращал в дела и вещи.
Петр не мог и не должен был получить образования другого. Поставленный заранее в необходимости черпать все из собственных сил, он стал столько же самодержавным по своему духу, сколько был самодержавным по сану. Не получив никакого направления, он сохранил ту независимость, чистоту и ясность ума, которые необходимы были ему для нравственного законодательства в своем народе еще более, чем для политического. Неподвластный никакому чуждому внушению, он, наконец, сделался тем, чем надлежало быть ему, – сделался Петром Великим.
Но во всем этом, Мм. Гг., мы видим силу, могущество, власть ума и воли; этого слишком много, чтобы человека сделать предметом удивления и благоговения; однако же не довольно для того, чтобы сделать его предметом обожания. Мы даже можем сознавать, чем мы обязаны великому человеку и сердцем от него отстраняться. Бывает не полное какое-то величие, которое овладевает не всею нашею душою и оставляет в ней место для тайных укоризн и сожаления. Гений здесь может столько же утратить в своей славе, сколько и приобрести. Отчего же Петр, несмотря на строгие черты своего лика, порабощает наше сердце так, что для него нет убежища между удивлением и любовию?