Сережа Солнышкин – Эксперимент. Тропик падения (страница 4)

Олег завалил её на кровать. Она легла на спину, раскинув руки, как на кресте. И смотрела в потолок. Не на него. Не на меня. В потолок. Лицо спокойное, отрешённое. Как будто душа вылетела и парила под этим белым, крашеным небом, пока тело делало своё грязное дело.

Он содрал с неё трусики. Швырнул на пол. Развёл ей ноги. Она не сопротивлялась. Лежала и ждала. Как ждут поезда. Как ждут смерти. Он расстегнул ширинку, спустил джинсы, и я увидел его прибор. Твёрдый. Крупный. С багровой, налитой кровью головкой. Без резинки. Он даже не подумал надеть резинку. Я заметил. Заметил и промолчал. Потому что в моём сценарии не было такой строчки. Я не предусмотрел, что этот ублюдок будет драть мою жену голым членом.

Он вошёл.

Я увидел, как её тело приняло его. Легко. Впустило в себя, как родного. Она была мокрая. Она была готова. Она хотела его. Не его самого, конечно. Хотела того, что он делал. Хотела новизны. Хотела грязи. Хотела, чтобы это был не я.

Он задвигался. Медленно сначала. Потом быстрее. Глубже. Кровать заскрипела, как старая телега. Её дыхание сбилось, стало частым, собачьим. Она всё ещё пялилась в потолок, но губы уже приоткрылись, а пальцы вцепились в простыню, сминая белую ткань. Я видел, как его член входит и выходит — влажный, блестящий от её соков. Видел, как её бёдра начинают подаваться навстречу. Видел, как она закусила губу, чтобы не заорать.

И она заорала. Нет, сначала застонала. Тихо, сквозь зубы. Потом громче. А потом — в голос. Она стонала под ним, и это были не те стоны, которые я слышал последние годы. Не вежливое «да, милый, ещё». Не дежурное «кончай уже». Это был вой. Вой самки, которую дерут так, как ей надо. Которую разбудили, мать вашу. Которую я разбудил. Своими руками. Своими словами. Словами Антона.

Я сидел в своём кресле, вцепившись в бокал, и смотрел. Внутри всё полыхало. Я хотел вскочить, врезать ему по роже, схватить её в охапку и утащить отсюда. Но я не мог. Потому что вместе с яростью, вместе с болью, вместе с унижением я чувствовал, как мой собственный член стоит колом, упираясь в ширинку. Моя жена с другим. Чужая. Грязная. И от этого — в сто раз желаннее. Как и говорил Антон.

Он кончил в неё. Я видел, как его тело напряглось, как он замер на секунду, издал хриплый, животный звук и выплеснулся внутрь. Без резинки. Прямо в мою жену. Он вышел, и я увидел, как его семя течёт из неё на простыню. Белое. Густое. Чужое. Внутри моей Леры. Там, где должен быть только я.

Он встал. Натянул джинсы. Кивнул мне, как будто мы с ним партнёры по бизнесу. И вышел. Даже не попрощался с ней. Просто вышел, оставив нас вдвоём. Меня, её и лужу чужой спермы на белой гостиничной простыне.

Лера лежала, раскинув ноги. Грудь вздымалась. На лбу блестел пот. Между ног всё сочилось. Она не вытиралась. Лежала и дышала. И на её лице было то самое выражение, которое я не видел уже сто лет. Сытость. Животная, глубокая сытость. Она нажралась.

Я подошёл. Сел на край кровати. Матрас прогнулся под моим весом. Она повернула голову и посмотрела на меня. Глаза блестели.

— Ну как? — спросила она. Голос охрипший.

— Нормально, — выдавил я. — А тебе?

— Хорошо. — Она улыбнулась. И в этой улыбке было что-то новое. Что-то, от чего у меня внутри всё оборвалось. Голод. Самый настоящий, первобытный голод. — Очень хорошо. Ты был прав. Я проснулась.

Я лёг рядом. Обнял её. Прижал к себе её потное, липкое, чужое тело. От неё несло сексом. Потом. Им. Его запах был на её коже, в её волосах, между её ног. Я вдыхал его и чувствовал, как мой член снова каменеет. Я хотел её. Дико. Бешено. Взять прямо сейчас, грязную, наполненную чужим, и залить своим, перебить запах, пометить заново. Но я не сделал этого. Просто лежал и гладил её по голове, как пса.

— Знаешь, — сказала она тихо, уткнувшись мне в плечо, — я боюсь.

— Чего?

— Что мне слишком понравится. И я не смогу остановиться.

Я заржал. Обнял её крепче, вдавливая в себя. Вспомнил Антона. Его слова: «Это высшая форма обладания. Она возвращается к тебе».

— Мы всегда можем остановиться, — сказал я. — Это просто эксперимент. Мы контролируем процесс.

Она промолчала. Теперь я знаю: она уже тогда всё поняла. Поняла, что контроль — это дерьмо. Что желание — не кран на кухне. Что если открыть эту вонючую дверь, её может вынести к чертям собачьим вместе с петлями.

Но я не услышал. Я был слишком занят собой. Своим стояком. Своим экспериментом. Своей иллюзией, что я — бог. Своими словами, которые я украл у Антона и выдал за свои.

Мы лежали в гостиничном номере, на простыне с чужим пятном, и я думал, что всё идёт по плану. Что я — режиссёр. Что я — хозяин. Что Антон был прав.

Господи, какой же я был дурак.

Глава 4. Второй, третий, четвёртый

После первого раза всё поехало. Не сразу. Сначала я думал — эксперимент закончен. Неделя, другая. Я, как последний кретин, надеялся, что мы вернёмся в нашу тёплую, пресную лужу. К сексу по субботам. К молчанию за ужином.

Ошибался.

Лера изменилась. Снаружи — та же баба. Те же волосы, та же задница. Но внутри что-то проснулось. Та тварь, что дремала двенадцать лет, вылезла наружу и жрала. Всё подряд. Члены. Пальцы. Языки. Взгляды чужих мужиков в метро.

Она стала другой в койке. Даже когда мы были одни. Больше не лежала бревном. Вертелась, стонала, смотрела мне в зрачки и шипела такое, от чего у меня плавился мозг:

— Выеби меня, как он выебал.

— Возьми сзади, как шлюху с трассы.

— Представь, что ты не ты. Что ты просто мужик с улицы.

Я слушал это дерьмо и спускал с воем, с дрожью, с искрами из глаз. Мы трахались каждый день. Ждали, пока пацан уложится. Запирали дверь спальни. Рвали одежду. Я входил в неё, а она уже была мокрая — не от меня, от мыслей о них. Я знал это. Чувствовал. И спускал ещё сильнее.

Но ей было мало.

Через две недели она сказала:

— Я нашла ещё одного.

Я сидел на кухне, хлебал остывший кофе. Поднял голову. Она стояла в дверях — в моей старой футболке, волосы дыбом, глаза спокойные, как у акулы.

— Кирилл. Двадцать пять. Би.

Би. Это слово застряло у меня в башке, как гвоздь. Ему всё равно, кого трахать. Бабу, мужика, дырку в заборе. Молодая, наглая, ненасытная машина.

— Когда? — спросил я. Голос был ровным — слишком ровным.

— Завтра. Я номер сняла.

Я хотел сказать «нет». Хотел сказать «хватит». Но член уже напрягся, и я промолчал. Потому что врать себе я разучился. Мне нужно было это видеть. Мне нужно было это чувствовать. И она знала.

---

Гостиница на окраине. Бежевые стены — на одной след от подошвы, на другой чьё-то давнее пятно. Ковролин пружинит под ногами, каждый шаг оставляет след. Пахнет хлоркой — и под ней сладкая, приторная вонь чужого пота, чужой смазки, которую не выветрить никакой уборкой.

— Уютненько, — сказал я. Лера не ответила. Она поправляла бельё перед зеркалом. Красное, кружевное. Я его не видел. Купила сама. Для него.

— Ты чего? — спросила она, поймав мой взгляд.

— Ничего. Смотрю.

— Ревнуешь?

Я усмехнулся. Ревность? Нет. Ревность — это когда боишься потерять. А я уже потерял. Я просто наблюдал, как тонет то, что когда-то было моим. И не мог оторваться.

— Не ревную, — сказал я. — Смотрю, и всё.

Она пожала плечами и отвернулась к окну.

Кирилл пришёл ровно в восемь. Поджарый. Наглая ухмылка. Пожал руку — крепко, сухо, глядя в глаза. Оценивал. Лера вышла из ванной. Он даже не поздоровался. Просто смотрел на неё как на еду. Член натянул джинсы ещё до того, как она подошла.

Они не стали говорить. Зачем? Всё и так ясно.

Он прижал её к стене — той самой, с чьим-то пятном. Задрал платье, спустил трусики. Она упёрлась ладонями в стену, выгнула спину. Я сидел в дерматиновом кресле — дешёвом, с торчащей пружиной, которая впивалась в задницу. Сидел ровно, руки на коленях, как на собеседовании. А внутри всё дрожало.

Он взял её одним движением — резко, по-хозяйски. Она вскрикнула — не от боли, от неожиданности. А потом застонала. Низко. Утробно.

Он вколачивался, как отбойный молоток. Его задница — поджарая, спортивная — сжималась и разжималась при каждом толчке. Я смотрел и чувствовал, как член упирается в ширинку. Ныл. Требовал выхода. Но я не мог даже пошевелиться — боялся, что они увидят мой стояк и поймут: мне это нравится. Мне, сука, это нравилось.

— Нравится смотреть? — спросил Кирилл, не сбавляя ритма.

— Что?

— Спрашиваю — нравится? Или завидуешь?

Я не ответил. А что я мог сказать? «Да, нравится»? «Нет, хочу тебя убить»? И то и другое было правдой. И то и другое было ложью.

Лера повернула голову ко мне — мутно, пьяно, с прикушенной губой.

— Игорь... подойди.

— Зачем?

— Хочу, чтобы ты был ближе.

Я встал. Не помню зачем. Ноги сами подняли. Подошёл к кровати — встал так близко, что мог коснуться её спины. Она не смотрела на меня. Она смотрела на него. На его член, который входил в неё и выходил — блестящий, мокрый.