«Блаженнее давать, нежели принимать». Это слово, выражающее присущее земной жизни различие, не отражает страстно́е человеческое мнение, что лучше, счастливее, прекраснее, желаннее иметь возможность давать, чем быть вынужденным принимать, и не берет от этого мнения повод, но указывает на различие, которое есть для любящего сердца. Ведь тот, кто говорит, что иметь возможность давать – это лучше, счастливее, прекраснее, желаннее, – говорит не о том, как он распорядится этой выпавшей ему возможностью, и не о том, что он чувствует, верно употребляя ее. Напротив, тот, кто познал, что блаженнее давать, нежели принимать, не только постиг присущее жизни различие, но и со своей стороны изгладил его, давая с радостью и находя блаженство в том, чтобы давать. Однако различие сохраняется, если тот, кто вынужден принимать, не приемлет равное блаженство. И разве не прилежит ему это блаженство? Разве не должен он, испытанный в трудной борьбе, иметь равную награду; ведь поистине принимать есть нечто большее, чем давать, если, конечно, две этих доли рассматривать верным образом. Давайте же рассмотрим слово апостола, чтобы увидеть, не служит ли оно выражением равенства. Тот, кто дает, признает, что он меньше, чем даяние; ведь слово апостола с радостью принимало от единственного добровольное признание этого или же принуждало его это признать. Тот, кто принимает, признает, что он меньше, чем даяние; ведь слово апостола делало признание этого условием для того, чтобы возвысить принимающего, и таковое признание во всем присущем ему смирении нередко можно слышать в мире. Но если и тот, кто дает, и тот, кто принимает, меньше, чем даяние, то между ними возникает равенство – равенство как раз в их малости по отношению к даянию, ведь даяние нисходит свыше, а значит, не принадлежит и в то же время равным образом принадлежит обоим, принадлежа Богу. Несовершенство заключается поэтому не в том, что нуждающийся принимает дар, но в том, что богатый им владеет, каковое несовершенство он упраздняет, отдавая этот дар; равенство же восстанавливается не потому, что теперь нуждающийся владеет этим даром, но потому, что, будучи подарен нуждающемуся, он перестает принадлежать богатому как собственность, но и нуждающемуся не принадлежит как собственность, ведь тот его принял как дар. Если богатый благодарит Бога за этот дар и за то, что ему посчастливилось прекрасно его отдать, то он благодарит и за дар, и за бедного; если бедный благодарит дающего за дар, а Бога за дающего, то он благодарит и Бога за дар; и так в благодарении Бога имеет место равенство – равенство в благодарении по отношению к дару. Понять это не составляет большого труда, и если порой это бывает затруднительно, то лишь потому, что земные дары и даяния, о которых мы на беду думаем прежде всего, помышляя о различии между тем, чтобы иметь возможность давать, и тем, чтобы быть вынужденным принимать, столь несовершенны в самих себе, и потому, как и все несовершенное, способны производить лишь различия. Напротив, чем совершеннее даяние и дар, тем яснее и бесспорнее тотчас же являет себя и равенство. Но ведь дар, о котором мы говорим, что он нисходит свыше, благой и совершенный; а единственное благое даяние и совершенный дар, который может дать человек, это любовь; и все люди во все времена признавали, что ее жилище – на небесах и она нисходит свыше. Если человек не желает принимать любовь как дар и даяние, пускай увидит он, что́ он тогда получит, но если он принимает ее как дар и даяние, то и дающий, и принимающий не присутствуют как неравные, но оказываются сущностно и всецело равны по отношению к этому даянию так, что лишь для земного рассудка в его несовершенстве может двоиться то, что имеет один и тот же смысл. И чем более человек отлучает свою душу от погружения в несовершенное и ищет познать совершенное, тем более он усвояет понимание жизни, утешающее его при свете дня и не оставляющее его по приходе ночи, когда он лежит забытый в могиле, забыв все то, что моль и ржа истребляют[219], забыв все изыски человеческой премудрости, но храня мысль, способную сделать для него это долгое время наполненным: мысль, не знающую ничего из заботивших его различий, но ведающую только равенство, которое – свыше; равенство в любви, которое пребывает и есть единственно пребывающее; равенство, не позволяющее никому, как говорит Павел, быть должником другого ни в чем, кроме взаимной любви[220].
Стяжать свою душу в терпении
В терпении вашем стяжите души ваши. Лк 21:19
Богатая птица собою кичится, приходит с шумом и гамом; а бедная птица[221], терпение ведь – это бедная птица, и оно приходит, не красуясь внешним, но как веяние тихого ветра[222] и нетленная красота кроткого и молчаливого духа[223]. Терпение это искусство, которое бедно, но очень и очень долго[224]. Кто же, живя, на деле научился ему, у кого достало на это терпения? Кто на деле научил ему другого человека, ах, если только это был не тот, кто прекрасно научил другого терпению тем, что сам был крайне нетерпелив! Кто верно говорил о нем, не прибегая в нетерпении к торопливым выражениям и спешным оборотам? Кто верно слушал о нем, не заявляя вскоре, будто ему все уже ясно и в терпении, и в беседе о нем, и он с нетерпением жаждет послушать о чем-то еще, – совершенно не понимая, что терпения так не познать!
Стяжать свою душу в терпении, – разве это слово, которое всегда оказывается некстати, не в силах тотчас же укротить всякую дерзкую жажду славного подвига, вдохновенного дела, сражения и борьбы, сулящих победителю великолепные награды; разве это слово не служит для взрослых тем же, чем для ребенка голос отца, зовущий его от шумных игр, в которых он – царь и король, к тихому делу терпения; и разве оно не является тем более страшным, что желает охватить всю жизнь человека – безо всяких шуток, не так, как если бы оно лишь изредка звучало всерьез. И если Сказавший это слово знал, какая в нем польза человеку, если Он, как это и было, говоря его, понимал, и что мерзость запустения будет пытаться, словно вихрь, оторвать жизнь от ее глубочайшей почвы, побуждая как раз к видным подвигам и славным делам, – давайте же, когда нам кажется, будто это слово на деле не приносит никакой пользы и даже делает душу дряблой, хотя бы иметь терпение верить, что ошибка здесь в нашем неверном его понимании и что именно в силу нашей ошибки оно выглядит столь скупым: не только не дарующим человеку его душу и мир как награду за усилие и борьбу, но и, напротив, отъемлющим у него и мир со всем его великолепием, как то, чем ему никогда не следует стремиться завладеть, и даже самую его душу, чтобы он затем приобретал ее в терпении.
Давайте же иметь терпение верить этому слову; терпение не откладывать размышление о нем до более подходящего времени; терпение не просить в силу нехватки терпения само это слово потерпеть; терпение разделить и вновь свести воедино то, что дано в нераздельном единстве.
«Стяжать свою душу». Выходит, человек не владеет своей душой. Не указан ли этим верный путь к блаженству, состоящий отнюдь не в том, чтобы ценой своей души приобретать весь мир, но в том, чтобы пользоваться жизнью для приобретения души? Человек рождается нагим, он ничего с собой в мир не приносит; и независимо от того, находит ли он все потребное для жизни стоящим наготове и дружественно предлагающим ему себя, или же ему приходится с трудом его разыскивать, все же каждому человеку так или иначе приходится приобретать потребное ему для жизни. Если эта мысль и делает кого-то нетерпеливым и оттого ни на что не годным, то все же лучшие люди умеют ее постичь – постичь в том смысле, что свою жизнь нужно обрести, а для этого необходимо терпение. И они побуждают к терпению себя и других, потому что терпение это крепость души, нужная всякому для того, чтобы достичь желаемого в жизни. Странник, идущий к далекой цели, не торопится в начале пути, но каждый вечер терпеливо устраивается на отдых, чтобы назавтра продолжить путь; – несущий тяжелое бремя не надрывается изо всех сил вначале, но порой слагает с себя бремя и сам ложится рядом с ним, ожидая, пока у него появятся силы нести бремя дальше; – тот, кто терпеливо возделывает землю, ждет дождя раннего и позднего[225], пока не получит урожай; – тот, кто приобретает себе пропитание торговлей, сидит со своим товаром и терпеливо ждет, пока придет покупатель и пока он отдаст за товар деньги; – тот, кто ловит птиц, ставя сети, ждет целый день вечернего часа и тогда терпеливо неподвижно сидит при сетях, выжидая птицу; – тот, кто добывает себе пропитание со дна моря, сидит целый день терпеливо при своих снастях; – мать, желающая, чтобы ее ребенок всегда был ее радостью, не хочет, чтобы он поскорее вырос, но терпеливо ждет бессонными ночами и днями, полными забот; – желающий заслужить благосклонность людей трудится рано и поздно, не упуская по нетерпению никакой возможности; – тот, кто хочет сказать людям о чем-то таком, что кажется им безразличным, не торопится выложить все в самом начале или чуть позже, но продолжает говорить и терпеливо ждет. Такое поведение понятно людям; они узнают себя в этом; им ясно, что это полезно и хорошо, и они дают себе труд этому научиться; они видят по жизни преимущество такого поведения перед диким, необузданным порывом, который ничего не созидает, но лишь производит неразбериху и наносит ущерб. Потребное для жизни, о котором они говорят, лежит вне человека; терпение же потребно им для того, чтобы достигнуть желаемого. Человек приобретает при этом не терпение, но предмет своего желания. Множество самых разных потребных вещей приобретаются так, но является ли душа одной из них? И если да, то не мало ли сказать, что человек приходит в мир нагим, не владея ничем в мире, если он, приходя, не владеет даже своей собственной душой? И не способна ли мысль об этом сделать всякого нетерпеливым и неспособным жить; не внесет ли она нетерпение в самую сердцевину его жизни? Чего ради человеку жить, если он всю жизнь обречен приобретать то, что является предпосылкой жизни в самой ее основе; какой в этом смысл? – Вот ведь какую службу сослужило нам терпение: слово Евангелия, которое в своей краткости казалось таким напрасно пугающим, таким неважным, едва ли заслуживающим внимания, теперь в своей краткости выглядит исполненным такого значения, что скорее возникает искушение признать его неизъяснимым. Да и не страшно ли вступить на этот путь, на котором сразу же видишь цель и видишь ее постоянно, но никогда ее не достигаешь, – в отличие от странника, в итоге приходящего к цели, и от несущего бремя, достигающего места назначения; на путь, на котором ты, скажем так, не сдвигаешься с места, – в отличие от странника, минующего то одно, то другое, и от несущего бремя, проходящего то одни, то другие места; на путь, на котором не видишь ничего нового, – в отличие от торговца, видящего то одного, то другого человека, и от птицелова или рыбака, улов которого разнится от раза к разу, – но видишь постоянно лишь самого себя; на путь, на котором, в отличие от желающего заслужить благосклонность людей, не слышишь то выражения восторга, то недовольные упреки, то многоголосицу, то отдельные голоса, – но слышишь лишь один-единственный голос, перед истиной которого ты чуть ли не дрожишь, ведь если ты хоть раз услышал его, ты от него никогда уже не отделаешься ни во времени, ни в вечности; на путь, на котором, скажем так, ничего не приобретаешь: ни достигнутой цели, ни свободы от бремени, ни богатого урожая, ни денег, ни обильного улова, ни счастья ребенка, ни людской благосклонности, ни пользы для людей, – но приобретаешь лишь самого себя, каковая награда совсем ведь ничтожна, ведь и младенец, который умирает в мгновение рождения, владеет, как кажется, тем же; на путь, на котором не выигрываешь ничего такого, что можно было бы радостно разделить с другими, ведь здесь ты сам и есть твой выигрыш, – короче, на путь, на котором тебе постоянно может казаться, что ты обманулся в этом пути, как обманулся бы торговец, думая продать товар, если бы никто не стал его покупать, и вдобавок ему сказали бы: ну вот, теперь ты узнал, что такое терпение, – или как обманулся бы рыбак, целый день рыбача в каком-то месте и ничего там не поймав. Не должен ли в мысли и речи произойти такой переворот, такое чудо из чудес, когда жизнь так изменится для человека, что видимое, бывшее для него самым надежным, станет сомнительным, а духовное, разочаровывавшее его своей далекостью, станет самым надежным, бесконечно надежнее видимого?
