Однако редко, очень редко случается в наши дни слышать или читать религиозную проповедь, которая была бы вполне корректна. Лучшие из них, как правило, портит то, что можно назвать неосознанным или искренним смешением понятий: они изо всех сил защищают и отстаивают христианство – в ошибочных категориях. Позвольте мне взять первый попавшийся пример. И лучше пускай это будет немец, чтобы я мог быть уверен в том, что никому, даже самому тупому и самому брюзгливому, не придет в голову, будто я пишу все это – касающееся, как я думаю, бесконечно важных вещей – с тем, чтобы намекнуть на то или иное духовное лицо. Епископ Зайлер[156] в гомилии на пятое воскресенье Поста говорит о тексте Ин. VIII, 47. Он выбирает следующие два стиха: «Кто от Бога, тот слушает слова Божии» и «Кто соблюдает слово Мое, тот не увидит смерти вовек»; и далее говорит: «В этих словах Господа находят разрешение три великие загадки, над которыми человек с давних пор ломает голову». Вот что, оказывается, мы здесь имеем. Слово: «загадка», а еще более – «три великие загадки», к тому же такие, – как мы читаем далее, над которыми человек ломает голову: все это сразу уводит мысль в сторону чего-то интеллектуально-глубокомысленного, в сторону обоснования, размышления, спекуляции. Но каким образом простое аподиктическое высказывание способно быть глубокомысленным? аподиктическое высказывание, которое есть то, что оно есть, лишь благодаря Ему и тому, что это сказал Он; высказывание, которое говорится вовсе не для того, чтобы его исследовали или пытались постичь, но для того, чтобы в это просто верили. Как может человеку прийти на ум, будто обдуманное и обоснованное, глубокомысленное решение некоей загадки может быть выражено в форме прямого высказывания, в форме утверждения? Ведь на вопрос: «Существует ли вечная жизнь?» – здесь дается ответ: «Вечная жизнь существует». Разве взбредет хоть кому-то в мире назвать этот ответ глубокомысленным? Если этот ответ сам по себе глубокомыслен, тогда его глубокомысленность осталась бы неизменной, даже если бы эти слова принадлежали не Христу, или если бы Христос не был Тем, Кем Он Сам Себя называет. Возьмем г-на кандидата богословия Петерсена, ведь он тоже говорит: «Вечная жизнь существует». Придет ли кому-нибудь в мире на ум заподозрить его в глубокомыслии на основании этого прямого высказывания? Решающим здесь, таким образом, является не собственно содержание высказывания, но то, что это сказал Христос; и выходит лишь путаница, когда, желая, вроде бы, привлечь людей к вере, говорят все о глубокомысленном и глубокомысленном. Христианский священник может, если он желает говорить корректно, сказать совсем просто: «Перед нами слово Христа о том, что вечная жизнь существует; и этого достаточно. Здесь дело идет не о головоломке, не о спекуляции, но о том, что это сказал Христос, – сказал не в качестве чего-то глубокомысленного, но сказал со властью, с авторитетом». Предположим, далее, что некий человек верит в то, что вечная жизнь существует, потому что так сказал Христос, тогда он идет по жизни с этой верой безотносительно ко всему этому глубокомысленному, требующему размышления и обоснования, ко всему, над чем «человек ломает голову». Если же, допустим, другой человек, напротив, со всем глубокомыслием ломает голову над вопросом о бессмертии, разве он не будет прав, если станет отрицать, что данное прямое высказывание является глубокомысленным решением этого вопроса? То, что говорит о бессмертии Платон, действительно глубокомысленно и выигрывает глубиной обоснования; однако бедняга Платон отнюдь не наделен авторитетом.
Дело тем временем в следующем. Сомнение и неверие, которые делают тщетными все усилия веры, помимо прочего привели к тому, что люди стали стесняться подчиняться авторитету, слушаться его. Эта строптивость вкрадывается даже в ход мысли лучших, возможно, незаметно для них, и тут начинается вся эта взвинченная болтовня, которая по сути своей является предательством, – болтовня о глубоком-глубоком и удивительно-прекрасном, едва различимом для человека и т. д. Если поэтому понадобилось бы одним словом охарактеризовать христианскую религиозную проповедь, как она слышится сегодня, то этим словом могло бы быть слово аффектация. Правда, когда говорят об аффектации священника, под этим порой подразумевают, что он наряжается и пудрится, или что он говорит слащаво-томным голосом, или на норвежский манер рычит и хмурит бровь, или замирает в эффектных позах, оживленно подскакивает и т. п. Однако это отнюдь не самое важное, даже если и было бы желательно, чтобы всего этого никогда не было. Опаснее, когда в священнической проповеди аффектация проникает в самый ход мысли, так что видимость правоверия достигается с помощью акцентов, которые ставятся в совершенно неверных местах, а призыв верить во Христа, проповедь веры в Него по сути опирается на такие вещи, которые вовсе не могут быть предметом веры. Если сын скажет: «Я слушаюсь своего отца не потому, что он мой отец, но потому, что он гений, или потому, что его повеления всегда глубокомысленны и отличаются остротой ума», – то в основе такого сыновнего послушания лежит аффектация. Сын акцентирует совершенно не то, что следовало бы: в повелении он подчеркивает глубокомыслие и остроту ума, тогда как для повеления эти характеристики не имеют ровным счетом никакого значения. Сын желает слушаться в силу того, что отец глубокомыслен и имеет острый ум; но именно в силу этого он как раз таки оказывается неспособен слушаться отца, ведь его критический подход, при котором каждое повеление проверяется на предмет глубокомыслия и остроты ума, подрывает послушание как таковое. И точно также аффектацией являются все эти многие речи о глубокомыслии и глубокомыслии учения, помогающем якобы принять христианство и поверить Христу. Здесь под видом правоверия скрывается обман, состоящий в насквозь ложной расстановке акцентов. Вся современная спекуляция заражена аффектацией, ведь она упраздняет, с одной стороны, послушание, а с другой стороны, авторитет и при этом еще желает быть правоверной. Священник, который полностью корректен в своей проповеди, приводя слово Христа, может сказать: «Это слово Того, Кому, как Он Сам говорит, дана вся власть на небе и на земле. Теперь, мой слушатель, ты можешь рассудить сам в себе, желаешь ли ты покориться этому авторитету, принять это слово и поверить ему – или же ты не желаешь этого делать. Но если ты не желаешь, тогда, ради Бога, не приходи сюда и не принимай это слово в силу того, что оно остроумно, или глубокомысленно, или удивительно-прекрасно, – ведь это кощунство, это стремление сделать Бога предметом критики». Как только устанавливается доминанта авторитета, – авторитета как парадоксального особого качества, – так сразу же все соотношение качественно меняется, так что тот род посвящения, который в других случаях допустим и желателен, становится дерзостью и проступком.
Но как же тогда апостол может доказать, что он наделен авторитетом? Если бы он на самом деле мог это доказать, тогда он был бы как раз никакой не апостол. У него нет иного доказательства, кроме того, что он сам утверждает, что это так. И именно так и должно быть; ведь в противном случае верующий вступал бы с ним в прямое, а не в парадоксальное отношение. Авторитет в сфере трансисторических отношений между человеком и человеком qua человеком узнается по власти, с которой он сопряжен. У апостола же нет иного доказательства своего авторитета, кроме его собственного утверждения и, пожалуй, еще того, что он с радостью готов сколь угодно страдать за то, что он утверждает это. Его слово об этом будет кратким: «Я призван Богом; делайте со мной, что хотите, бейте меня, преследуйте меня, но мое последнее слово останется тем же: я призван Богом, и я делаю вас вечно ответственными за все то, что вы делаете против меня». Если бы, вообразим себе, апостол имел бы власть в ее мирском понимании, имел бы большое влияние и могущественные связи, позволяющие господствовать над мнениями людей, – и если бы он употребил бы эту власть, он eo ipso упустил бы свое дело. Употребив власть, он сделал бы свое стремление по сути своей тождественным стремлениям прочих людей, но ведь апостол является апостолом только в силу своего парадоксального качественного отличия от других, в силу того, что он наделен божественным авторитетом, который сохраняется у него абсолютно непреложно, даже если люди, как говорит Павел, ценят его не больше, чем грязь у себя под ногами.
3. Гению свойственна лишь имманентная телеология; апостол парадоксальным образом поставлен в абсолютные телеологические отношения.
Если вообще о ком-то из людей может быть сказано, что он поставлен в абсолютные телеологические отношения, то таким человеком будет апостол. Учение, которое ему вручено, – это не задача, данная ему для размышления над ней; оно вручено ему не ради него самого, но он, напротив, послан с поручением и должен, употребляя авторитет, возвещать это учение. Так же как посланный в город с письмом отвечает не за его содержание, но лишь за то, чтобы до ставить его; так же как посланник, отправленный с вестью в чужой королевский двор, хотя и отвечает за содержание этой вести, но лишь за то, чтобы верно ее передать, так и апостол должен прежде всего быть до конца верным в своем служении, в том, чтобы исполнить порученное ему. В этом по существу состоит то самоотвержение, с которым сопряжена жизнь апостола независимо от любого рода преследований, – в том, что он «нищ, но должен обогащать других»[157], в том, что у него никогда нет времени, нет ни минуты покоя, когда, отойдя от забот, он мог бы в досужий день, в otium[158], обогатиться тем, чем он, если требуется, обогащает других. Он, в духовном смысле, подобен занятой хозяйке дома, которая, готовя для многих голодных ртов, сама едва находит время поесть. И даже если бы он, начав свою проповедь, и смел бы надеяться на долгую жизнь, его жизнь до последнего дня будет оставаться неизменной, ведь он с неизменной новизной будет возвещать учение. Хотя откровение – это парадоксальный факт, который превосходит всякое человеческое понимание, все же человеческого понимания достаточно для того, чтобы понять то, что к тому же подтверждается всеми известными случаями: что посредством откровения Бог призывает человека идти в мир, возвещать слово, действовать и страдать, призывает его к непрерывно действенной жизни посланника Божия. Напротив, думать, будто человек мог бы посредством откровения быть призван сидеть себе дома, пребывая в самом что ни на есть буквальном far niente[159], выдавать проблески остроумия, а затем собирать и издавать свои столь сомнительно остроумные мысли, – думать так было бы едва ли не кощунством.
