Серен Кьеркегор – Беседы и размышления (страница 65)

3. Впрочем, психологически-диалектически, как ни странно об этом думать, не столь уж немыслимо, чтобы человек мог быть убит как раз за то, что он отстаивал бы этот взгляд – взгляд, согласно которому человек не имеет права предать себя на смерть и быть убит ради истины. Так, если бы он был современником тирана (будь то отдельный человек или толпа), возможно, тиран ошибочно истолковал бы это как направленную против него сатиру и настолько вышел бы из себя, что убил бы его – того, кто как раз отстаивал тот взгляд, что человек не имеет права предать себя на смерть и быть убит ради истины.

1. Но разве христианство не в корне иначе подходит к тому, как должна решаться моя проблема – проблема, имеет ли человек право предать себя на смерть и быть убит ради истины? Христос, однако, как было сказано, представляет Собой исключение. Он был не просто человек, Он был Истина, и потому Он не мог поступить иначе, нежели позволить грешному миру стать виновным в Его смерти.

А теперь – производное отношение ко Христу: если ты христианин и имеешь дело с язычниками, не пребываешь ли ты в абсолютной истине по отношению к ним? Но если человек поставлен в такие отношения с другими, когда он смеет поистине утверждать, что он обладает абсолютной истиной, тогда он вправе предать себя на смерть и быть убит ради истины. Различие между ним и другими будет тогда абсолютным, и то, что его убьют, будет как раз столь же абсолютным выражением этого абсолютного различия.

Мне думается, нельзя отрицать такую возможность. Ведь в противном случае моя теория окажется в затруднительном положении, если ей придется судить об апостолах и всех тех, кто был поставлен в подобные условия. Осудить их было бы чудовищным заблуждением. Именно христианство, и как раз потому, что оно – истина, открыло для человека возможность предать себя на смерть ради истины, именно христианство, будучи истиной, обнаружило всю бесконечность расстояния между истиной и ложью. Да, только когда дело идет об отношении между христианством и нехристианством, поистине возможно быть убитым за истину. Поэтому Сократ не будет, конечно, настаивать на том, что его в самом строгом смысле убили – за истину. Его, как до конца последовательного ироника, убили за его незнание, в котором по отношению к греческому миру заключалась огромная истина, но которое само не было истиной.

2. Но в том, что касается отношения между христианином и христианином, моя теория вступает в свои права. Как христианин, относящийся к другим христианам, я не смею претендовать на то, что я в такой мере превосхожу других в познании истины, не смею противопоставлять себя им, претендуя на то, что мое познание истины абсолютно (ведь и по отношению к язычникам обладать абсолютной истиной – это огромная претензия), ergo я не смею употребить и абсолютное выражение того, что я, в отличие от них, имею абсолютный долг перед истиной, не смею позволить им убить меня, стать виновными в этом. В отношении между христианином и христианином, так же как и в отношении между человеком и человеком, различие может быть только относительным. Христианин поэтому смеет позволить другим христианам стать виновными в насмешках, глумлении, издевательстве над ним. Конечно, и здесь он виновен в том, что позволяет им стать в этом виновными, но это та мера, в какой он может, относительно отличаясь от них, иметь долг перед истиной. Другими словами, это та мера, в какой он может превосходить других христиан в познании истины. И в такой форме это может послужить их пробуждению; но при этом не будет совершено преступление, которое окажется непоправимым. Если же и допустимо в христианском мире предать себя на смерть ради истины, то только в том случае, если дано, что так называемый христианский мир отнюдь не является христианским, что в силу своей «бездуховности» он намного более языческий, чем было само язычество. Тот же, кто перед лицом людей, именующих себя христианами, не смеет отрицать, что они таковые и есть (а кто из людей смеет это, – разве не нужно для этого быть тем, кем является только Всеведущий, – быть сердцеведцем?), то он не смеет и предать себя на смерть, то есть позволить другим стать виновными в убийстве.

3. Для большинства людей, наверное, то, что я пишу, даже если я предъявлю им это, будет все равно что ненаписанным, чем-то несуществующим. Их мысль, как было показано, заканчивается там, где моя начинается.

4. Самое простое и естественное отношение между человеком и человеком в том, что касается истины, – это отношение, когда «единичный человек» полагает, что «другие» в большей мере обладают истиной, чем он. Поэтому он смотрит на них снизу вверх, сообразует свое мнение с их взглядами, полагает их согласие критерием истины.

Уже согласно Сократу, и в еще большей мере согласно христианскому учению, истина пребывает в меньшинстве, а «большинство» как раз – критерий лжи, и побеждает как раз доносчик, передающий ложь. Но если истина пребывает в меньшинстве, то и свидетельство того, что некто пребывает в истине, должно быть полемическим, обратным: оно должно выражаться не в восторге и одобрении, но в недовольстве.

Так что по отношению к другим людям, или как христианин по отношению к другим христианам, ни один человек, или: ни один христианин, не смеет полагать свое познание истины абсолютным, ergo он не смеет ради истины, предав себя на смерть, позволить другим стать виновными в убийстве. Другими словами, поступи он так, это все равно на самом деле не будет совершено ради истины, напротив, в этом будет нечто неистинное.

Это неистинное будет заключаться как раз в том, что ведущий такую борьбу относится к другим лишь полемически, что он думает только о самом себе, а не печется о них с любовью. Но тем самым он как раз недалек от того, что они поистине его превзойдут, или же – превзойдут его в истине; ведь превосходство состоит как раз в том, чтобы быть защитником своего врага, чтобы, понимая больше, чем он, печься о том и оберегать его от того, чтобы он не сделал, поддавшись лжи, себя более виновным, чем он того заслуживает. О, тем, кто якобы сильны, кажется, будто убить человека – это проще простого, будто и сами они легко могли бы это сделать, ах, тот, кто имеет понятие о том, какая это вина – убить невинного, он как следует проверит себя, прежде чем допустить, чтобы кто-то взял на себя такую вину. Проверив себя, он поймет, что не имеет на это права. Ведь любовь не позволит ему это сделать. И это та же любовь, которая в своей вечной Божественной полноте обитала в Нем, в Том, Кто будучи Истиной, должен был абсолютным образом выразить то, что Он ей был, и потому позволить безбожному миру стать столь страшно виновным, – это та любовь, с которой Он молился за Своих врагов. Он не мог предотвратить Свою смерть, ведь на то и пришел Он в мир. Но, жертвуя Собой ради любви, Он тем самым (и «Жертвой» Его именуют еще и поэтому) с любовью заботился и о Своих врагах. Здесь нераздельны «Истина» и «Любовь».

Все это, как было сказано, «многие мысли этого человека как бы в кратком изложении». Поскольку это поэтическое произведение, «поэтические опыты», – однако, стоит заметить, опыты мыслителя, – то, конечно, вдумчивый читатель найдет совершенно в порядке вещей, что я ничего не сказал о личности этого человека. Ведь как раз потому, что это – поэтическое произведение, я мог бы здесь сказать равным образом как одно, так и другое, я мог бы сказать здесь все, что мне было бы угодно. Также и обо всем прочем: о его жизни; о том, как это пришло ему на ум; о том, кем он стал в мире; и т. д. и т. п., – я, поскольку это поэтическое произведение, мог бы сказать все, что мне угодно. Но как раз потому, что я qua поэт обладаю всей поэтической полнотой власти, позволяющей мне сказать об этом все, что мне угодно, – я вовсе не буду ничего об этом говорить, чтобы случайно не отвлечь всей этой новеллистикой внимание читателя от самой сути: от содержания мысли.

О различии между гением и апостолом (1847)

Что сделали заблуждающаяся[152] экзегеза и спекуляция для того, чтобы, сбив людей с толку, увести их от христианского образа мысли, или: чем они сумели сбить с толку многих христиан? Говоря кратко и точно употребляя категории, ответим: сферу парадоксально-религиозного они втянули в сферу эстетического, тем самым добившись того, что всякий христианский термин, который, пока он остается в рамках своей сферы, является качественно определенной категорией, теперь, будучи редуцирован до эстетического, годится к употреблению в качестве остроумного выражения, обозначающего все, что ни попадя. Когда сфера парадоксально-религиозного упраздняется сферой эстетического или сводится к ней, то апостол оказывается ни дать ни взять гением, и тогда – прощай, христианство. Острота ума и дух, откровение и самобытность, Божие призвание и гениальность, апостол и гений: эти понятия начинают тогда казаться почти что неразличимыми.

Действуя так, заблуждающаяся наука извратила христианский образ мысли, а из науки эта путаница прокралась обратно в религиозную проповедь, так что приходится слышать священников, которые со всей научной наивностью bona fide проституируют христианство. Говоря об апостоле Павле, они с придыханием рассуждают о его остром уме, о его глубокомыслии, о его прекрасных притчах и т. п. – сплошная эстетика. Если бы Павла стали рассматривать как гения, то для него это выглядело бы безумием; только невежественным священникам может взбрести на ум восхвалять его в эстетических категориях, потому что невежественные священники не имеют никакого масштаба для соотнесения различных вещей, но думают, что если просто сказать что-то хорошее о Павле, то это уже хорошо. Подобного рода благодушная и благожелательная бездумность возможна только потому, что ее обладатель не прошел школу качественной диалектики, которая разъяснила бы ему, что он оказывает апостолу медвежью услугу, говоря о нем нечто хорошее столь бестолково – превознося и восхваляя его за то, что для него как апостола несущественно и неважно, и совершенно при этом забывая о том, что собственно делает его апостолом. Такому бездумному красноречивцу могло бы точно так же прийти на ум начать воспевать апостола Павла как стилиста и художника слова, а лучше, раз уж известно, что Павел занимался ремеслом, начать славить его за то, что изготовленные им палатки были, наверное, столь дивным шедевром, что ни до, ни после него ни один мастер не был в состоянии сравниться с ним мастерством, – ведь для того, чтобы сказать просто что-то хорошее о Павле, годится все что угодно. Как гений Павел не выдерживает сравнения ни с Платоном, ни с Шекспиром; и как автор прекрасных притч он также постоянно отстает от других; как стилист апостол Павел – весьма сомнительное имя; а как делатель палаток – должен признаться, не знаю, сколь он был искусен в этом ремесле. Заметьте, серьезность, если за ней скрывается глупость, всегда вернее всего обращается в шутку, и тогда на смену глупости приходит серьезное, серьезное: то, что Павел – апостол; и как апостол он, опять же, не имеет ничего, совершенно ничего общего ни с Платоном, ни с Шекспиром, ни со стилистами, ни с делателями палаток, так что все они (и Платон, и Шекспир, и делатель палаток Хансен) не сопоставимы с ним.