Серен Кьеркегор – Беседы и размышления (страница 60)

г) Рассматривая историческую сторону этих событий, можно было бы показать, как историческая ситуация, рассуждая по-человечески, могла способствовать тому, чтобы возбудить иудеев против Христа. Народ, гордящийся своей историей и религией, изнывал под игом позорного рабства, проникаясь все более и более безумной гордыней; ведь гордость – это безумнейшая страсть, которая постоянно колеблется между самообожествлением и презрением к себе. Страна гибнет; все как один озабочены судьбой своего народа; все политизировано до отчаяния. И вот Он – Он, Кто мог бы им помочь, Он, Кого они хотели сделать царем, Он, на Кого они возлагали всю надежду, Он, Кто как будто на мгновение Сам дал повод так заблуждаться о Нем! И теперь, теперь, в это же самое мгновение, объявить, что Он ничего, ничего общего не имеет с политикой, что Его Царство не от мира сего! Его современники, в том ослеплении, в каком они были, должны ведь были видеть в этом ужаснейшее предательство своего народа. Это было так, словно Христос выбрал самое резкое противоречие, самое злящее противоречие, для того чтобы прямо показать вечное, Божие Царство – в противоречии с земным. Ведь во время земного бедствия, когда жизнь целого народа, Богом избранного народа, поставлена на карту, так что дело для него идет о том, быть или не быть, кажется, рассуждая по-человечески, что в первую очередь нужно решать именно этот вопрос. Здесь указанное противоречие является наиболее вопиющим. В благополучной стране в мирное время противоречие между вечным и земным не является столь напряженным. Сказать богатому человеку: ты должен прежде искать Царства Божия, – это мягкие слова по сравнению с тем жестоким, с тем по-человечески возмутительным поступком, когда голодному говорят: ты должен прежде искать Царства Божия. Итак, по-человечески это выглядело предательством по отношению к современникам, по отношению к народу, к интересам своего народа. И потому, опять же, столь глубоко оскорбила их эта двойная колкость гордого римлянина, Пилата: повесить на Кресте надпись «Царь Иудейский». О, ведь царь – это то, чего желал себе в гордости этот отчаявшийся народ, – и Он мог стать царем. Но теперь, когда Он был распят, это звучало как двойная насмешка: над Ним, Распятым, – что Он, мол, царь, и над иудеями – что Он «Царь Иудейский»; эта надпись словно должна была показать народу, сколь жалким и бессильным был их царь.

д) Рассматривая историческую сторону этих событий, можно было бы показать, как то обстоятельство, что все эти события произошли в течение трех лет, рассуждая по-человечески, также способствовало тому, что Христос был распят. От первого впечатления чего-то чрезвычайного (так что они желали сделать Христа царем) иудейский народ стремительно переметнулся к прямо противоположной крайности, к тому, чтобы Его убить, то есть от прямого выражения того, что они имеют дело с чем-то чрезвычайным, переметнулся к обратному выражению этого. Но и время было в строгом смысле отмерено современникам Христа столь скудно, что они оказались сбиты с толку и пришли в экзальтированное состояние; современникам, рассуждая по-человечески, недоставало паузы, чтобы они могли перевести дыхание, паузы, чтобы от заблуждения, будто Христос был Грядущим в земном смысле, прийти к пониманию того, что Он – Дух и Истина. Если бы Христос не был Истиной, если бы Он мог поэтому пощадить современников, остудив их немного при помощи обмана чувств; отступить, дав необходимую паузу; растянуть на двадцать лет то, что Он, напротив, уплотнил до трех, – а если бы Он был обычным человеком, то, так или иначе, Он был бы вынужден так поступить, – то Он, рассуждая по-человечески, возможно и не был бы убит. Но в этом ужасном напряжении, когда каждый день протекает в присутствии Божественного; в этом ужасном напряжении, когда иудеям в столь короткое время пришлось претерпеть самый резкий, с человеческой точки зрения, перепад – сперва почувствовать себя возвеличенными и сразу после этого – униженными; в этом ужасном напряжении, когда в течение трех лет, проведенных в рывке без малейшей передышки, иудейский народ жил на пределе своих сил: народ становится словно вне себя и вот уже кричит: распни, распни.

е) Однако к чему нам все эти размышления – ведь они, пожалуй, только уводят мысль от ключевого момента: Он Сам Себя назвал Богом. Этого достаточно, ведь здесь более, чем где бы то ни было, дело идет – с абсолютной непреложностью – об или – или: или в преклонении пред Ним пасть ниц, или участвовать в Его убиении; ведь надо быть каким-то чудищем, в котором нет ничего человеческого, чтобы не потерять терпения, если человек пожелает выдать себя за Бога.

Но при всем этом я еще не добрался до моего сомнения.

5. Мое сомнение звучит так: как Любящий посмел допустить, чтобы Его смерть была на совести его убийц, как посмел Он допустить, чтобы эти люди стали столь тяжко виновными? Разве не должен был Он, как Любящий, предотвратить это любым возможным способом? Ведь Ему, Кто в любое мгновение, когда бы Он только пожелал, с легкостью мог бы обратить их к Себе, достаточно было лишь слегка уступить им. Я могу понять, когда человек судорожно бьется с другими людьми, воспринимая их – и воспринимая верно – как более сильных, а потому совершенно не думает о них, но думает лишь о том, как ему защититься от их ударов. Но даже обычный человек, если истина на его стороне и если он сознает это, непременно чувствует себя настолько сильным, настолько сильнейшим даже тысяч и тысяч, стоящих против него, что он сражается с ними лишь в фигуральном смысле, так что все их сопротивление заставляет его только печалиться о них, поскольку именно о них он прежде всего заботится и, любя их, ищет только их блага во всем, что он только ни делает. Что же сказать тогда о Нем, вечной Силе? Что могли значить для Него все нападки и все сопротивление людей? И если было мгновение, когда Он проявил заботу о Самом Себе, разве же мог Он не позаботиться о них, Он, Любящий? И ведь в этой любящей заботе как раз и должен был в какой-то момент возникнуть вопрос: не слишком ли это жестоко по отношению к ним, нельзя ли избавить их от этой ужасной крайности, от совершения этого убийства.

6. Но теперь я не нахожу никакого затруднения для моей веры. Ведь Он был не просто Любящим, Он был Истиной. И для Него, Святого, мир был зол, греховен, безбожен. Здесь, поэтому, никогда не может быть и речи о какой-либо уступке, которая не была бы eo ipso отступлением от истины. Кроме того, Его смерть была ведь искуплением, была платой в том числе и за вину тех, кто Его распяли; Его смерть имела обратную силу; да, в определенном смысле можно сказать, что никому так легко не сходило с рук убийство невинного, как иудеям; о вечная Любовь: Его смерть искупила вину тех, кто подверг Его этой смерти. Наконец, Он не был просто отдельным человеком, Он был целиком и полностью связан со всем человеческим родом. Его смерть есть искупление всего человеческого рода; судьба рода человеческого внезапно вмешивается здесь в отношения между Ним и иудеями.

Так понимаю я это, понимаю себя в своей вере. Эта, так сказать, коллизия неизбежно должна была стать одним из страданий Его души. Любя людей, Он желал умереть смертью Искупителя, но для этого поколение Его современников должно было стать виновным в убийстве. Любя Своих современников, Он всеми силами желал бы уберечь их от этого, но если бы Он их от этого уберег, искупление стало бы невозможным. И так с каждым шагом приближался Он к цели Своей жизни: претерпеть смерть; с каждым шагом все ближе было это страшное – то, что Его современники должны были стать столь тяжко виновными. И все же эти люди не стали более виновны, чем были, – ведь Он был Истина; они стали виновны ровно в той мере, в какой они уже были виновны, – ведь Он был Истина; вина этих людей лишь стала явной при свете Истины. И к поколению Его современников применимы слова Христа: «Думаете ли вы, что эти Галилеяне были грешнее всех Галилеян» – вина поколения Его современников не была больше, чем вина любого другого поколения: здесь обнаружилась вина всего рода. Итак, Он желает этой смерти; но не виновен ли Он Сам в Своей смерти, ибо хотя это иудеи убили Его, но ведь Он Сам желает умереть смертью Искупителя, и ради этого пришел Он в мир. В любое мгновение в Его власти было предотвратить эту смерть, не только с помощью Божественных средств (тридцати легионов ангелов), но и с помощью человеческих; ведь иудеи горели желанием увидеть в Нем того, кого они ждали, и даже в последнее мгновение в Его власти было воспользоваться этим, но Он был Истина. Он желает этой смерти; однако здесь неверно то, что верно для обычного человека, – неверно, будто, желая умереть, Он искушает Бога. Его свободное решение умереть от вечности согласно с волей Отца. Если же обычный человек желает умереть, он искушает этим Бога, потому что никакой человек не может дерзать заключить такое соглашение с Богом.

7. Так я понимаю себя в своей вере. Пред Ним я благоговейно преклоняю колена как человек, или как воробей, или как меньше чем ничто. Я знаю и вполне сознаю, что я делаю, и я знаю, что никогда не преклонял колена ни перед кем из людей. Но я понимаю себя в своей вере. И если вдруг маленькая девочка, для которой я являюсь воплощением всяческой мудрости и глубокомыслия, спросит меня: «Можешь ли ты постичь это все, или хоть что-то из этого, или хотя бы самую малость?» – то я отвечу: «Нет, моя девочка, не в большей мере, чем воробей может постичь меня». Верить значит верить одновременно божественному и человеческому во Христе. Постигать Его значит постигать его жизнь по-человечески. Но постигать Его жизнь почеловечески никак не может быть чем-то бо́льшим, чем верить. Более того, постигать Его жизнь почеловечески и при этом не веровать – значит терять Его: ведь Его жизнь – и для веры она такова – это жизнь Бого-человеческая. Я способен понимать себя в своей вере, я способен понимать себя в своей вере, и при этом способен в относительном заблуждении постигать человеческую сторону этой жизни, но постичь веру или постичь Христа я не способен; я, напротив, способен понять, что претендовать на то, будто ты способен целиком и полностью постичь Его жизнь, – это абсолютнейшее и к тому же кощунственное заблуждение. Знай, если бы здесь все решала телесная сила, я молил бы Бога даровать мне ее; но поскольку это не так, то я буду молить Бога (я дерзаю и поручиться пред Ним в своей честности), чтобы Он дал мне силу духа, чтобы сокрушить всю ту самонадеянность, которая желает постичь и мнит себя способной это сделать, – сокрушить ее, опрокинув в неведение, в котором пребываю я сам, преклоняясь пред Богом.