Серафима Орлова – Голова-жестянка (страница 18)
Я возвращаюсь в комнату. Лена сидит за столом, подперев голову руками. Рядом с Леной стоит трёхлитровая банка, в которой плавают мутные хлопья. Похоже на аквариум с… не знаю с чем. С какой-то органикой. Надеюсь, содержимое Лениной банки не вылезет наружу и не слопает всех вокруг.
– Это что? Огурцы солёные?
– Это маринад, мясо маринуется уже три дня, и, похоже, мама собиралась хранить его вечно, – объясняет Лена, не убирая рук от подбородка. Что-то она подавленная какая-то, будто её саму замариновали.
– У тебя утомлённый вид. Может, тебе накраситься?
– Я в этом разочаровалась, – машет рукой Лена. – Мою жизнь могут улучшить только деньги.
– Я тебе сделаю новый макияж, – врывается в разговор Маня, размахивая мохнатой накидкой. – Очень модный, модильяни называется.
– Можете брать мою косметику, я пока пойду мучить оленину, – говорю я, забирая банку.
Лена и Маня пересаживаются к трюмо, где стоят мои банки и склянки. Мой бьюти-сет. Я, кстати, тоже почти что в этом разочаровалась, в макияже. Если внутри не в порядке, макияж не помогает стать лучше. Люди любят не когда ты красивая, а чтоб ты была красивой для них. А как я могу быть для них красивой? Как я могу улыбаться специально? Не тот период в жизни, чтоб заставлять себя делать всякую ерунду. Разве что нарисовать клоунскую улыбку, вот это можно.
Я тащу подозрительно холодную банку на кухню. Лена несла мясо по морозу, в маринаде – вот сейчас я её открою, а там куски льда плавают, наверняка, наверняка. Маринад бултыхается возле моего сердца, бьётся в стеклянную стенку банки, это неожиданно пафосно и патетично. Помню, один раз съела фишбургер и колой заполировала, и нужно было быстро подниматься и куда-то спешить. Я вышла из бургерной, бегу – и внутри такое ощущение, так нехорошо мне, будто я влюбилась, а это просто кола давление повысила и бургер плохо улёгся в желудке. Мне становится смешно. Одной рукой я тащу банку, а другой смотрю в телефоне, как приготовить оленину для пиццы, и по всему выходит, что её надо варить минимум полтора часа. Дёргаю дверь на себя не глядя, она распахивается…
Макс и Даша!
Я про них забыла. Дверь открылась на всю ширину, ударилась об стену и произвела знатный грохот, но Макс и Даша по-прежнему спят. Они вообще живые?
У меня была знакомая девочка, которая рассталась с парнем, потому что он приходил к ней домой просто спать. После школы придёт, поест и заваливается на три часа. Встаёт вечером, когда родители вернутся, и отправляется домой. Никакого общения не получается. Помимо спанья он ещё ухитрялся встречаться с другой девушкой – по выходным, когда не надо было отсыпаться, но это детали.
Я стараюсь не шуметь. Ставлю кастрюлю с водой на огонь, делю мясо на более-менее небольшие куски. Маринад, похоже, просто солёная вода с морковкой и луком. Мелкие кусочки морковки я брезгливо счищаю с мяса: не люблю морковку, я хищник.
Оленина наконец варится, этот факт немного утешает. Макс улыбается во сне идиотской улыбкой, прижимая к себе Дашу. Она лежит головой у него на груди, щека сплющилась, и губы смешно вытянулись трубочкой. Хочется прицепить ей слюнявчик, чтобы картина была завершённой.
– Интересно, ещё кто-нибудь придёт? А то всё же хочется пиццу, а оленина вариться будет два часа, – жалуюсь я, возвращаясь в комнату.
– Посмотри в чатике, у меня руки замазаны, – просит Маньяк. Руки у неё правда в чём-то жёлтом, кажется, это тональный крем, причём такого цвета, какой никому обычно не подходит. Маньяк – артистичная натура, не признаёт кистей для макияжа и прочих спонжей. Ей обычно хочется руками залезть в любую краску и натворить что-то на лице, размазав всё пальцами. Удивительно, что она ногти не красит пальцем.
– Я всё страшнее и страшнее, – спокойно замечает Лена, глядя на себя в трюмо. Лицо у неё катастрофически пожелтело. Почему Маня решила, что это модно? Желтуха актуальна?
Я залезаю в чатик, проверяю, кто ещё собирался приехать на вечеринку. Вообще-то Лера могла бы, и Настя могла бы, по крайней мере, они отвечали и обсуждали. И Верунчик тоже могла бы, я знаю, танцев сегодня нет, она свободна. Пишу всем в личные сообщения.
– Если нас будет пять, можно собрать по сто рублей, и на большую пиццу тогда набирается, – вздыхаю я. Уже почти ясно, что нас будет трое. В личке игнор тотальный. Потеряла я дружбу, говорю же, сама виновата: сначала из-за Приходьки их бросила, потом вообще никого не хотела видеть.
– Нужны деньги? – проницательно спрашивает Лена.
– Нужны, я должна три тысячи, а хорошо бы достать где-то ещё двенадцать.
– Ты попала в переделку? – оживляется она. Как будущий мафиози, Лена просто мечтает о том, чтобы кто-нибудь из её друзей вляпался в историю и пришёл к ней с просьбой спасти от последствий, покрышевать какие-то грязные делишки.
– В переделку не попала, но хорошо бы меня переделал кто-нибудь, – говорю я, хотя это слишком сложная мысль для разговора вслух.
– Давай я тебя переделаю, садись после Лены на макияж, – предлагает Маня. Говорю же, слишком сложная для них мысль. А может быть, я просто загоняюсь.
– Деньги очень нужны, поэтому позвала вас поговорить про бизнес, – поднимаю я самую важную тему сегодняшнего дня.
– Можно с бровями работать, ты же хорошо брови выщипываешь, – предлагает Маня. – Открой броу-бар. Брови есть у всех, брови всем сейчас нужны. Мало кто умеет их делать нормально, или просто лень бывает: хочется, чтобы за тобой поухаживали.
– Покерный клуб, – гнёт своё Лена. Маня ей уже брови закрасила и новые повыше нарисовала. Лена теперь похожа на толстого, жёлтого и очень удивлённого клоуна. Хотя не совсем толстого, Лена как-то худее стала, и шея длиннее, это Маня размазала скульптурный карандаш в нужных местах. Бррр, такие преобразования всегда меня пугали. Реально обман глаз.
– В общем, нужно двенадцать тысяч… Вы у меня ничего купить не хотите? – я обвожу комнату рукой. Половина помещения заставлена Максовой коллекцией супергероев, трансформеров и солдатиков, для которой уже не хватает его комнаты, поэтому Лена и Маня с сомнением смотрят на меня.
– Я бы купила у тебя тот свитшот красный, но тебя же мама заругает, – предлагает Маньяк.
– Я бы тоже его купила, но на меня не налезет, – вздыхает Лена.
Я достаю свитшот. Он правда отличный, на нём ещё и написано «just call me ‘tovarishch’», так что это не просто красный свитшот, а суперкрасный свитшот, для тех, кто понимает. Тётка прислала из Нью-Йорка. Он тётиных размеров, поэтому мне немножко большой, а Лене будет маленький.
– За сколько купишь? – спрашиваю Маню. Маньяк тщательно перерисовывает Лене губы. Пожимает плечами, отчего помада попадает не в ту точку, и губы у Лены визуально распухают так, будто на них села оса. Маньяк кидается переделывать.
– Сколько? Мне бы хоть тыщу, – молю я.
– Тыща двести, – говорит добрый Маньяк. Хорошо. Тыща двести – это одна десятая часть робота.
– Ты не сказала, что у тебя произошло, – почти не открывая рот, говорит Лена. Маня всё ещё возится с её губами.
– Я разбила очки одной малышандре, теперь деньги отдавать. А ещё мне надо купить робота, – очень быстро и неразборчиво говорю я вторую часть фразы, надеясь, что они не расслышат и не будут меня расспрашивать.
Но они хорошо расслышали. Лена привстаёт со стула и щупает мне лоб.
– Сядь, я ещё причёску не докрутила, – велит Маня.
– Температуры вроде нет, – отмечает Лена.
– Зачем тебе робот? Это пылесос? – уточняет Маня.
Я хватаюсь за спасительную идею:
– Да, пылесос. Мама всегда ноет, что мы не убираемся, совсем достала. Недавно выкинула мои гирлянды, якобы они пыль собирают. Пусть получит… по полной. Почему я должна корячиться, пусть робот убирается.
– Это тема, – кивает Маня и начинает брызгать на причёску Лены лаком. Я морщусь от противного запаха и не сразу понимаю, что пахнет ещё и газом.
Сильно пахнет газом. На кухне хлопнула дверь.
– Нам конец… – успеваю сказать я.
Макс вбегает в комнату. В руках у него раскалённая кастрюля, обёрнутая полотенцем. На дне колыхается мясо, почти без воды. Это я успеваю увидеть за долю секунды. Макс кидает в меня кастрюлей. Я, конечно, не стою как столб, отпрыгиваю. Кастрюля попадает в трюмо, зеркало осыпается осколками, Лена и Маня визжат. В дверях комнаты появляется Даша.
– Макс, да не хотела она нас убить! – Даша пытается исправить положение, но переводит взгляд на Лену и неожиданно тоже взвизгивает. Лена встаёт, стряхивая осколки с коленей. Лицо у неё жёлтое, как деревенская луна, шея в два раза длиннее, чем у нормальных людей, брови изогнуты дугой и почти срослись. Маньяк успела поработать и с причёской, завить и накрутить букли.
Модильяни, что и сказать, Лена теперь действительно как картинка. Как картина этого художника, которого я терпеть не могу, – он только Ахматову хорошо нарисовал, потому что у неё все части тела были тощие и длинные, включая нос. Меня бы он тоже легко нарисовал. А Лену Модильяни стройнит. И превращает в экспонат похоронного бюро.
Я продолжаю чувствовать запах газа. От этого немного мутит. Задним числом до меня доходит, что вода закипела и залила огонь и спящие влюблённые на кухне чуть не задохнулись. Их спасло то обстоятельство, что мы в комнате ржали как лошади и разбудили Макса.
Кто-то сегодня точно помрёт, зеркало вон разбилось. Макс сжимает кулаки, но ничего не говорит. Он знает, что скоро придут родители и нужно заранее убрать осколки, придумать какое-то объяснение. Макс не хочет убирать и не хочет ничего придумывать.