Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 60)

— Рэра? — он еле выговорил ее имя, поскольку челюсть его распухла и посинела.

— Господин Ноник, пойдемте со мной.

Он оглянулся, и, наткнувшись взглядом на постель, застонал.

— Не надо, господин Ноник, пойдемте со мной.

Он позволил ей поднять его и вышел с ней в коридор, превозмогая боль, пылающую в плече и в правой стороне груди. Рэра видела, под каким немыслимым углом повисла его рука.

— Вот что,— начала она,— нам надо как можно скорее доставить вас в Главное медуправление...

И тут он закричал. Это был долгий крик, выворачивающий его наизнанку, срывающийся в визг свиньи, которая под ножом мясника сопротивляется последнему смертному ужасу. Затем Вол осел на пол. Он тряс головой, слезы бежали по его лицу, но он замолчал.

— Господин Ноник, вставайте.

Он встал. По спине Рэры все еще гулял холодок после его смертного воя, но она поддержала его и повела дальше.

— Послушайте меня, господин Ноник. Я понимаю, что сейчас для вас ничего не имеет значения, но все-таки послушайте. Вы молоды, и вы... утратили нечто,— ее слова доносились до него сквозь туман боли.— Но все мы в той или иной степени что-то теряем. Я не стала бы говорить этого, если бы не то, что случилось месяц назад... тот момент, когда мы все неожиданно узнали друг друга. Тогда я догадалась, что куча людей говорила то, чего не должна бы говорить в нормальном состоянии. Но вот что я вам скажу: вы молоды. Многие из нас теряют тех, о ком думают... Все, кто видел вас вдвоем, знали, что вы думаете только о ней. Но вы будете жить...— она сделала паузу, пытаясь привести в порядок свои скачущие эмоции.— У меня была племянница, которую я любила, как родную дочь. Ее мать умерла. Обе они были акробатками. Четыре года назад моя племянница исчезла, и с тех пор я больше никогда ее не видела. Я потеряла ее, девочку, которую растила с девяти лет. Но я живу.

— Нет,— выговорил он, мотая головой.— Нет.

— Не нет, а да,— решительно произнесла она.— И вы будете жить. Но только в том случае, если мы отправим вас в Главное медуправление,— и вдруг отчаяние, которое она старалась вытравить из своего голоса, не показать Волу, прорвалось наружу: — Почему они сделали это? Зачем? Как вообще можно делать такое сейчас, после того момента, когда мы все узнали друг друга?

— По той же причине, по какой делали это раньше,— отозвался он ничего не выражающим голосом.— Как и вы,— она нахмурилась.— Они попали в западню в тот ослепительный миг, когда узнали, в чем таится их рок. Но они не возьмут меня. Не возьмут.

— О чем вы говорите? — переспросила она. Его голос опять прошелся морозом по ее коже, а звук «о» в торжественном слове «рок» прозвучал подобно удару волны о скалы.

— Они никогда не найдут меня! — выкрикнул он.— Никогда! — он бросился вперед, оступился и пересчитал почти четверть ступенек лестницы.

— Господин Ноник!

Он с трудом ухватился за перила и снова пошел. Рэра кинулась за ним.

— Господин Ноник, вам нужен врач!

Он застыл в дверях, обнаженный, мотающий головой в каком-то животном отрицании.

— Они никогда не найдут меня,— прошептал он еще раз и выскользнул на улицу.

Изумленная, она замешкалась, а когда вышла, то не увидела его. Рано поутру тротуары были пустынны, и лишь солнце сияло так же ярко, как всегда. В конце концов она решила найти полицейского, привести его в дом и рассказать ему о том, что случилось.

Два солнца скрещивали свои лучи на белом песке города.

«Когда прибудут агенты с Земли?» — спросил кто-то.

«Как только найдут те три документа,— ответил тройственный голос.— Если, конечно, они все еще живы».

Пахнущий озоном ветер погнал мелкую белую пыль по склону дюны, неуловимая форма пустыни снова изменилась, и единственным, что оставалось неизменным и стабильным, был город.

Недалеко от центра Торона старый торговец сидел на своем балконе под черепичным навесом, глядя на дворцовые башни и на облезлые дома в прибрежных районах Адского Котла.

— Клея!

— Да, папа?

— Ты уверена, что хочешь этого? Ты пользовалась всем мыслимым почетом, какой может быть у ученого в Торомоне, после твоей работы над передачей материи и твоих теоретических изысканий. Я никогда не говорил тебе, но я очень горжусь тобой.

— Спасибо, папа, но именно этого я как раз и хочу. Ни Рольф, ни я не намерены прекращать работу. Мне нужно закончить свою единую теорию поля, а он будет работать над новым историческим исследованием.

— Ну ладно, не стой здесь. Зови его сюда.

Она ушла в дом и тут же вернулась, держа за руку высокого мужчину. Они остановились у мраморного стола, за которым сидел Кошар.

— Рольф Катам, вы хотите жениться на моей дочери Клее Кошар?

— Да,— твердо ответил Катам.

— Почему?

Катам слегка повернул голову, и свет заиграл на прозрачном пластике его щеки. Та часть его лица, что была подвижной плотью, улыбнулась, и от этого прямой взгляд старика заколебался.

— Это не честный вопрос,— замялся Кошар.— Не знаю... После того мига, когда все мы... ну, вы понимаете, о чем я. Потом я осознал, что многие говорили, спрашивали и даже отвечали не так, как обычно.

Смущение, подумала Клея. Зачем говорить со смущением о том слепящем мгновении контакта, объединившего всю империю, о мгновении, которое прекратило лжевойну? Она надеялась, что отец будет вести себя иначе. Впрочем, это смущение было вызвано не тем, что он увидел, а просто новым жизненным опытом.

— Почему же? Это вполне честный вопрос,—ответил Катам.— Он отчасти из-за того, что мы видели в тот момент.

Катам говорил об этом без страха — и это было одной из причин ее любви к нему.

— Потому что мы знаем работу друг друга. И потому, что в тот момент мы познали друг друга нашими разумами. Это знание послужит нам обоим, причем в равной степени душе и духу.

— Ладно, женитесь,— сказал Кошар.— Но...

Клея и Рольф переглянулись и улыбнулись друг другу.

— Но почему вы хотите уехать?

Их лица сразу стали серьезными, они снова посмотрели на старика.

— Клея,— проговорил Кошар,— ты так долго была вдали от меня. Пока ты была девочкой, ты была со мной. Но потом ты надолго уехала в Островной университет, затем захотела жить одна, и я разрешил тебе. И теперь вы оба снова хотите уехать, но на этот раз ты даже не хочешь сказать мне, куда вы едете,— он помолчал.— Конечно, вы можете это сделать. Тебе двадцать восемь лет, ты уже взрослая женщина. Как я могу удержать тебя? Только, Клея... не знаю, как сказать... я уже потерял сына. И не хочу потерять еще и дочь.

— Папа...— начала Клея.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, Клея. Но даже если бы твой брат Йон был жив — а все говорит за то, что он погиб,— если бы он был жив и прямо сейчас пришел сюда, для меня он все равно мертв. После того, что он сделал, он должен был умереть.

— Папа, я хочу, чтобы ты перестал так думать. Йон сделал глупость, сделал неуклюже, по-детски. В то время он был неловким подростком и сам страдал от своей вечной неуместности. И в конце концов, он сполна заплатил за сделанное.

— Но мой сын — в каторжных рудниках, как обычный преступник... за убийство! — его голос сорвался.— Мои друзья добры ко мне и до сих пор не упоминают при мне о нем. Если бы кто-нибудь из них сделал это, я не мог бы высоко держать голову, Клея.

— Папа,— умоляюще сказала Клея,— ему было восемнадцать лет, он был избалован, он возмущал тебя и меня... но если он жив, прошедшие восемь лет сделали из мальчика мужчину. Нельзя же целых восемь лет держать зло на собственного сына! А если ты не можешь сейчас высоко держать голову, то мне кажется, что это чисто твоя проблема, и Йон тут ни при чем.

Рольф положил ей руку на плечо, ласково предупреждая, что даже не слова ее, а тон, которым они произносятся, переходит в опасное пространство оскорбления. Подобно частицам, движущимся в случайном поле, это могло оказать самое непредсказуемое воздействие.

— Я не прощу его,— сказал ее отец, стиснув руки.— Я не могу простить,— он медленно отвел от нее взгляд, устремив его на свои колени.— Не могу. Я был так опозорен...

— Папа! — Клея оставила вызывающий тон и говорила теперь с той любовью, которую испытывала к нему. Она видела, как напряжено все его тело — спина, шея, руки, пальцы — в полубессознательной защитной реакции.— Папа! — повторила она и протянула ему руку.

Напряжение слегка отпустило старика. Он выпрямился, разжал пальцы, но не принял ее руки.

— Клея, ты сказала, что уедешь и не хочешь, чтобы кто-нибудь знал, где ты. Я люблю тебя и хочу, чтобы у тебя было все, что ты желаешь. Но хотя бы... письма или что-нибудь в этом роде. Я хотя бы буду знать, что с тобой все в порядке...

— Писем не будет,— отрезала она, но спохватилась и быстро добавила: — Но ты будешь знать.

— Нам пора, Клея,— напомнил Катам.

— До свидания, папа. Я очень люблю тебя.

— И я люблю тебя,— ответил Кошар.

Но они уже скрылись в доме.

— Я хотела бы иметь возможность сказать ему, что Йон жив. И объяснить, почему мы уезжаем тайно,— сказала Клея, когда они подошли к парадной двери.

— Он узнает достаточно скоро,— ответил Катам.— Узнает все.

Она вздохнула,

— Да. Они все узнают. Этот чудовищный компьютер в Тельфаре оповестит их. Они могли бы знать все уже сейчас, если бы захотели, но они слишком растеряны. Рольф, три тысячи лет люди пытаются найти слово, отделяющее человека от других животных. Кто-то из древних мыслителей называл человека смеющимся животным, другие — нравственным. А мне сейчас кажется, что он — растерянное животное.