Семён Бытовой – Светлые воды Тыми (страница 80)
На тайгу упали сумерки.
— Ладно, разводи костер, — сказал он, — завтра чуть свет снова возьмусь за дело. Ежели не получится, пройдем тайгой до Чуйки; может, чей-нибудь катер простучит, — попрошу моториста, чтобы помог...
— А что это за Чуйка такая?
— Нерестовая речка. Кстати, нынче самое время хода кеты, увидишь зрелище, как говорится.
Через четверть часа запылал костер. Мы наскоро перекусили, разложили у огня медвежью шкуру, которую всегда возил с собой старшина, и улеглись. Федор заснул сразу, а мне почему-то не спалось.
Едва стало светать — мы уже были на ногах. Затоптали остатки костра, чтобы ветер ни одной искорки не унес в лесные заросли (лето нынче засушливое), и налегке отправились к Чуйке. Ее излучина, по словам Колесника, была в двух-трех километрах отсюда.
Шли последние дни августа, и обычные в эту пору белые утренние туманы клубились между деревьями, обволакивая кусты и молодой подлесок так, что не видно было тропинки. Через каждые десять — пятнадцать шагов мы останавливались, гадали, куда идти дальше. Но солнце упрямо поднималось над тайгой, и туман постепенно редел. То здесь, то там открывались узкие просеки, по которым, видимо, и до нас люди ходили кратчайшим путем на Чуйку. Тайга была мокрая от ночной росы. Стоило задеть какую-нибудь ветку — и на голову сыпались прохладные, как после дождя, крупные капли. Особенно проняло сыростью траву, мы шлепали по лужинам, разбрызгивая тяжелыми кирзовыми сапогами зеленоватую лягушечью воду. Не беда! Пока доберемся до Чуйки, взойдет солнце, быстро обсохнем. Лишь бы только встретить чей-нибудь катер! Честно говоря, на этот раз я не только не жалел, что мы застряли в пути, а даже радовался, что увижу нерестовую речку в самую пору рунного хода кеты.
Когда мы через час подходили к Чуйке, сквозь густые заросли краснотала слышны были энергичные всплески, словно там рассекали веслом воду. Потом всплески переросли в шорох, словно бат или оморочка попали на мель.
— В самый раз успели, — сказал возбужденно Федор. — В Чуйку косяк рыбы вошел...
Кета, одна из пород лососевых, шла на нерест. Она двигалась плотной массой против быстрого течения. В излучине река была очень узкая, и рыба кидалась на отмели и камни, тащилась по шершавому песку и гальке, в кровь раздирая кожу на брюхе. Попадая в мелкие ручейки, она вытесняла из них воду и, оставшись на суше, задыхалась.
Рассвет все шире занимался над лесом, и кета пошла еще гуще. Чуйка уже, казалось, не вмещала всю массу обезумевшей рыбы, стремившейся как можно быстрее подняться вверх. Из воды торчали разноцветные плавники — розовые, лиловые и желтые. На вздыбленные спины лососей садились чайки, которые, вероятно, сопровождали их от самого лимана и безжалостно клевали. Часы лососей были сочтены, и они неудержимо стремились вперед, к родному нерестилищу. Это была уже не та красивая рыба с жирным нагульным телом, какую мы видели в устье Амура. Истратив все свои силы в утомительном четырехсоткилометровом пути против течения, она потеряла свою блестящую серебристо-белую окраску и превратилась в лиловую. Тело ее с боков сплющилось, стало дряблым, а у самцов на спине вырос горб.
Отыскав в грунте речки укромное место, самка хвостом, головой, брюшком вырывала небольшую ямку и выметывала туда икру. Тут же подплывал самец и поливал икру моло́ками. Последние силы тратила пара на то, чтобы завалить гнездо галечником, спрятать икру от хищных гольцов, ленков и хариусов, которые неотступно следовали за кетой.
Но самое удивительное, что кета, оставив в родной речке потомство (тут она родилась и отсюда мальком скатилась по течению в океан), кончала в Чуйке свой короткий трех-четырехлетний век.
Берега Чуйки сплошь завалены мертвой рыбой, так называемой «сненкой»; много ее и на прибрежных валунах и отмелях.
«Сненка» никому не нужна, даже медведи, любящие рыбу «с душком», отворачиваются от нее и ищут места для рыбной ловли где-нибудь подальше.
— Ну, насмотрелся? — спросил Федор.
— Жуткое зрелище!
— Природа! — коротко сказал он. — Пошли, брат, наверх к кривуну, — может, катер простучит...
— Где же тут катер пройдет, если твоя Чуйка вся кетой забита! Ткни весло в воду — не упадет.
Не торопясь шагали мы вдоль холмистого берега, теряясь временами в зарослях молодой ивы. Был уже полдень, когда дошли наконец до кривуна — высокой, совершенно отвесной сопки, где река круто поворачивала, становилась вдвое шире. Тут рыбе было идти гораздо просторнее. Лишь горбатые спины самцов кое-где торчали из воды.
Вдруг Федор схватил меня за руку.
— Следы медведя!
Осторожно, стараясь не шелестеть ивняком, мы прошли с полкилометра, залегли в лощинке за широким пнем. Ветер дул навстречу, да и медведю, который готовился рыбачить, было не до нас.
Медведь пробовал устроиться на большом валуне, но ему это долго не удавалось — соскальзывал в воду. Наконец он уместился, несколько раз крутнул мордой и, ничего не учуяв, склонился над рекой, но тут же отпрянул, испугавшись собственного отражения. Через минуту, видно поняв, в чем дело, рассердился, стукнул передней лапой по отражению так, что вода пошла кругами. Потом запустил другую лапу в реку и долго шарил по дну, пока не извлек огромную рыбину. Перекинул ее через плечо и полез за другой. Теперь ему досталась рыба поменьше. Она, видимо, не понравилась, потому что «рыболов» потряс ею в воздухе и швырнул обратно в воду.
Так медведь за короткое время выловил десяток добрых кетин и складывал их рядом с собой на валун. Но они постепенно соскальзывали в реку. Обнаружив пропажу, медведь сердито заревел и начал хлестать себя лапами по морде. Через несколько минут, успокоившись, запустил обе лапы сразу и вытащил две кетины. Оглушив их сильным ударом, бросил через плечо на берег. Меньше чем за полчаса он набросал целую кучу рыбы, потом слез с валуна и принялся рыть яму. Спихнув туда всю свою добычу, он накидал сверху сухого валежника, зеленых веток, травы и пошел, вихляя, вдоль берега. Вдруг насторожился, стал оглядываться, словно почуяв неладное. Было похоже, что он приготовился к прыжку, но в эту минуту неподалеку раздался выстрел. Не успело эхо повторить его в ближних сопках, как медведь припал на передние лапы и побежал в кусты.
— Струхнул, Михалыч! — засмеялся Федор.
В это время из зарослей показались два человека: один пожилой, другой — юноша.
— Кто будете? — спросил пожилой охотник.
Федор рассказал, как мы оказались на Чуйке.
— Ницего, — успокоил охотник. — Тихое озеро близко. Там у нас на рыборазводе два катера есть. Механик тоже есть. Помозет, думаю.
Оказывается, Петр Оненко — так звали пожилого охотника — и Порфирий Дятала были ульчами и служили на рыборазводном заводе, что стоит на Тихом озере.
— Мы с Порфирием глядели, как рыба на нерест идет, — сказал Оненко. — А то, знаесь, попадаются люди, что глусят ее, а закон не велит. — И обратился к к юноше: — Цяевать, паря, будем?
— Почему нет — будем!
— Только одну Чуйку стережете? — спросил я Оненко.
— Так ведь она, Цюйка, больсяя, церез всю тайгу безит, наверно.
Мне понравился Оненко, простодушный, по-стариковски степенный, его мягкая, с «цоканьем» речь, с множеством уменьшительных. Его карие глаза смотрели из-под кустистых бровей насмешливо-ласково, свидетельствуя о доброте души пожилого ульча.
Порфирий же был горяч, порывист. На его круглом, крепко загорелом лице с едва приметной скуластостью блестели большие черные глаза, жадные, казалось, до всего. Увидав у меня складную карту Дальнего Востока, он долго, внимательно рассматривал нанесенные на ней горы, реки, долины и очень обрадовался, когда нашел свой родной Амур.
— Ты, Порфирий, в школе учился?
— А как же! — воскликнул он. — Семь классов прошел.
— А книжки читать любишь?
— Почему нет. Мне Нина Петровна, техник наш, книжечки читать дает.
— Какие же ты книги любишь?
— Такие, где герои войны есть. Очень мне книжечка «Звезда» понравилась. Пять раз читал, и все интересно. Жаль, что все герои войны в этой книжечке погибли...
— На то и война, — сказал Колесник.
Я достал из походной сумки томик стихов Михаила Светлова.
— Возьми себе на память, Порфирий.
— Стихи? Это все равно как песни, да?
— Когда стихи на музыку переложат, их поют, как песню. Вот тут «Каховка» есть. Ее везде поют.
— «Каховка»? Ой, ее много раз Нина Петровна пела. Помнишь, дядя Петр, как она по вечерам пела? — И, посмотрев на меня, спросил: — Хочешь, я тебе свою песню спою?
— Собственную?
— Угу!
— Спой, мы послушаем.
Он закрыл глаза, обхватил руками колени и, слегка раскачиваясь, запел на ульчском языке. Потом, при помощи Порфирия, я перевел песню на русский.