Семён Бытовой – Светлые воды Тыми (страница 77)

Сами знаете — время неумолимо. Оно прибавило морщин на лице и седины на висках.

Оглядываясь назад, уже не веришь, что когда-то был молодым.

Ну, а сердце?

Хотя уже стучит с перебоями, но по-прежнему отдано орочам. Ведь в классах полно учеников. Теперь это дети моих прежних воспитанников, которых я когда-то по одному собирал в лесную школу.

Нынче старики все больше уходят на пенсию. Вероятно, и я заслужил ее. Но ведь учитель, по-моему, должен оставаться с народом.

Вот мы с Валентиной Федоровной и остались и встречаем свою тридцатую осень в Уське.

Окончили свой путь многие старые орочи, которых вы знаете. На берегу Куты за последние годы выросли могильные холмики. Под ними покоятся Анна Васильевна, старейшина рода Акунка, и ее отважный внук Тихон Иванович. Всю зиму болел он легкими, а весной, когда вскрылись таежные реки, умер наш чудесный друг Акунка. Ушла в царство Будинга и старушка Адьян, мудрая женщина, не побоявшаяся в те далекие годы отступить от диких обычаев лесного племени. Нет в живых и старого охотника Уланки. Надорвал свое сердце во время ночной погони за лосем…

О своей поездке в Москву на учительский съезд я уже сообщал вам в предыдущем письме.

Могу лишь повторить, что дни, проведенные в столице, наверно, самые счастливые в моей жизни. И не только потому, что и мой скромный труд в таежной стороне отмечен третьей наградой — орденом Ленина и званием заслуженного учителя республики. Этого, по правде сказать, я меньше всего ожидал.

Счастье мое в том, что из нашей далекой «лесной школы» вышли в большую жизнь несколько поколений орочей, что и мои ученики нашли свой путь.

На съезде много говорили о том, что будущее нашей страны в руках учителя.

Ведь нет уголка на нашей необъятной земле, где бы не было школы.

Еще не ходили на Тумнин поезда, еще Уська-Орочская была отрезана от всего мира непроходимой тайгой и скалистыми сопками, а в крохотном домике с завалившейся крышей при свете жирников орочские детишки сидели за букварем. И разве только детишки? Вы знаете, что и старики, и старухи, прожившие долгие годы в тайге, потянулись к грамоте. Книжки открыли им окно в новый, светлый мир.

И вот часто, оставаясь наедине со своими думами и год за годом вспоминая свою жизнь, я, поверьте, не нахожу дня, прожитого напрасно. Тридцать своих лет в Уське прожил по велению сердца.

Старость, конечно, не радость. К концу пути, как всегда, утомляешься. Однако моя старость, как видите, принесла немало радости; и если судьбой мне назначена еще долгая жизнь, хочу прожить ее в звании учителя!

Прошу судьбу лишь о том, чтобы увидеть своими глазами новое поколение орочей настоящими людьми и на прощание сказать им:

— Пэдем нэйво, дети мои, на светлой реке ваших отцов!»

РАССКАЗЫ ИЗ ПУТЕВОГО БЛОКНОТА

Почтальон из глубинки

Перечитывая дневники своих дальних путешествий, я вспомнил Егора Солодякова и очень пожалел, что до сих пор ничего не написал о почтальоне из глубинки. А ведь рассказ можно было начать с того осеннего, дождливого дня, когда река Быстрая вышла из берегов, затопила поселок Тальниковый и все дома стояли по самые крыши в воде. Люди перебрались к подножиям лесистых сопок и в ожидании, пока спадет большая вода, ютились в шалашах, сооруженных из коры лиственниц.

В Тальниковом остались только работники почты. Правда, у них была моторная лодка, которую гонял по воображаемым улицам сам начальник почтовой конторы Иван Иванович Топорков, тучный одноногий человек с круглым озабоченным лицом. Он встречал спускавшихся с горного перевала почтальонов, принимал у них брезентовые мешки с письмами, тут же вручал им другие такие же мешки и приказывал ехать обратно.

Егорку Солодякова, который в последний раз доставил в Тальниковый почту и должен был получить расчет, Топорков встретил сурово. Вилюй был самым отдаленным селением в районе, а Егорка самым исправным почтальоном, и Топоркову не хотелось отпускать его с работы.

— Может, передумал, Егор? — спросил Иван Иванович, хмурясь и косясь на юношу, ибо чувствовал, что на этот раз Егору не прикажешь.

— Думал, Иван Иванович, однако не передумал! — признался Солодяков, перетаскивая в лодку свой новенький, специально купленный в дорогу чемодан и усаживаясь на довольно широкой корме. — Как можно в Москву не ехать?

Последние слова, видимо, убедили Топоркова, и, быстро сменив гнев на милость, он почти ласково, с мягкой улыбкой, так не шедшей к сего лицу, произнес:

— Ясно, против Москвы ничего не скажешь!

Он порылся в портфеле, который лежал у него на коленях, достал оттуда заранее заготовленную бумажку, быстро подписал ее и вместе с пачкой денег, полагавшихся Егорке, передал ему.

— Ни пуха тебе, ни пера, паря!

— Ладно, пускай не будет, — согласился Егорка, не очень понимая смысл сказанного начальником.

Вечером в Тальниковый пришел катер «Бурун».

Неприхотливый Егорка устроился на баке, тщательно укрыл пыльником чемодан, который берег пуще глаза своего, и крикнул на прощание Топоркову:

— Пока что, Иван Иванович!

— Прощай, Егорка, смотри, будь человеком!

— Однако, буду, — твердо пообещал почтальон и, почувствовав волнение, отвернулся.

Так судьба свела меня с Егоркой.

Должен заметить, что такая счастливая оказия, как речной катер «Бурун», случается в этих отдаленных местах довольно редко. Чтобы выбраться из глубинки, иногда ждешь неделю, а то и больше. Летом, например, когда Быстрая мелеет, катера поднимаются лишь до среднего течения реки и сразу же возвращаются в устье. Зато в осеннюю пору, по большой воде, они ходят беспрерывно, радуя людей и природу, которым в одинаковой мере крайне необходимо общение.

За двое суток, проведенных вместе на катере, Егорка, помнится, показал себя настоящим человеком. Я думаю, что сама природа этих мест — бурные горные реки, высокие скалистые перевалы, девственная тайга — наделяет человека скромностью, мужеством, простотой и редчайшим бескорыстием. Этими добрыми качествами, как мне показалось, был наделен и Егорка Солодяков, внешне ничем не примечательный, обыкновенный парень: невысокого роста, худощавый, с задумчивым, чуть скуластым лицом и умными глазами. Одет был Егор по-праздничному, в новенькую форму связиста.

Ехал он, как я уже говорил, в Москву, к Марте Левидовой, русской учительнице, проработавшей пять лет в северной школе, где прежде учился Егорка.

— В Москве Арбат знаешь? — спросил он меня.

Я ответил, что знаю, и нужно было видеть, как просияло его лицо.

— Тогда читай, — сказал он и протянул мне письмо.

«Милый Егорушка, — писала Марта, — как видишь, я сдержала свое слово и вызываю тебя в Москву. Бумаги твои я подала в училище связи, там пообещали зачислить тебя на первый курс. Поэтому бери расчет, не задерживайся, собирайся в дорогу. Да, Егорка, скоро год, как мы расстались, но поверь, я все это время думаю о тебе. Пять лет, проведенных на севере, в маленьком Вилюе, при всех трудностях прошли для меня с большой пользой. Ведь там я почувствовала себя по-настоящему самостоятельным человеком, горячо полюбила свою профессию учительницы. Я очень благодарна вашим эвенам, у которых я училась жить, которые относились ко мне, как к своей дочери. А самым дорогим человеком в Вилюе был для меня ты, Егорка. Ты был мне другом и братом, и до сих пор никто не может заменить тебя.

Скорей, Егорушка, приезжай. В Москве тоже хорошо, не хуже, чем в Вилюе, я знаю, тебе здесь понравится.

Марта».

— Хорошее письмо, — сказал я, возвращая ему конверт.

— Думаешь?

— Конечно.

Егорка тяжело вздохнул,

— Нет, ты Марту плохо знаешь. Ты только погляди: ни слова не пишет про Павлика, как это можно? — И, вскинув на меня глаза, прибавил: — Ты лучше послушай...

Так я узнал историю удивительной, необыкновенной любви...

Марта приехала в Вилюй в самом начале войны, после окончания педучилища.

Добравшись до Тальникового, она несколько дней прожила у незнакомых людей, которые посоветовали ей сходить на почту, узнать, не прибыл ли кто из Вилюя. И тут ей попался Егорка. Он уже поднял оленей, чтобы двинуться через горный перевал, и, узнав, что Марта ждет оказии, с радостью пригласил новую учительницу ехать вместе.

Впервые в жизни русская девушка садилась на нарту. И хотя Егор уступил ей побольше места и укрыл ноги оленьей шкурой, он очень боялся, как бы она не застудилась в своих резиновых ботах и в легком пальто на ватине. Он хотел было отдать ей свою меховую шубу, но Марта сказала, что не боится стужи. Когда на горном перевале закружил ледяной, обжигающий вихрь и олени неожиданно остановились, тревога охватила Егорку. Не за себя тревожился он. Ему не раз приходилось попадать в пургу, зарываться в снег, привязывать себя и оленей к стволу дерева, чтобы ветер не сбросил в пропасть. За Марту боялся он. Заметив его волнение и не зная, чем оно вызвано, она спросила:

— Здесь остановка?

— Переждать надо, — сказал он, — наверно, пурга начинается.

Привязав оленей к сосне, он помог Марте перебраться по глубокому снегу в затишек около поваленного бурей дерева и сел рядом. Несколько минут они сидели молча.

— Худо тебе так, — сказал Егор и отдал ей свою шубу.

Почти час просидели они, тесно прижавшись друг к другу, и, когда Марта начинала дремать, Егор легонько толкал ее в бок: