Семён Бытовой – Светлые воды Тыми (страница 55)
— Глупая ворона, верно? — говорит одна из девочек. — Выдра всегда в воде живет, ей нырять можно, а вороне разве можно? Вот глупая птица!
— Наверно, глупая, — смеется бабушка. — Ну ладно, дети, идите гулять. Я мало-мало посплю.
Она, кряхтя, встает с меховой подстилки, тихо идет к кровати. А трубка в зубах у нее дымится. Кажется, что старушка еще ни разу за свою долгую жизнь не расставалась с ней.
Ивану Афанасьевичу Уланке на вид можно дать лет пятьдесят пять. Он ниже среднего роста, худощавый и узкогрудый, с давно не бритым скуластым лицом и очень живыми, быстрыми глазами. От сорочки болтаются длинные рукава, но Иван Афанасьевич почему-то не засучивает их, отчего руки его кажутся слишком короткими.
Но этот тихий, несколько замкнутый и молчаливый человек ни разу в своей жизни не терялся в опасных поединках с дикими зверями. Глаз у него меткий, ноги крепкие, а кажущиеся короткими руки легко управляют ульмагдой на быстрых перекатах, а случалось — и сохатого хватали за рога.
Иван Афанасьевич и рассказал мне две короткие истории об охоте на лося.
…В предрассветных сумерках к Уське подкатила дрезина. Приехал железнодорожный техник Нагибов. Его бригада целый месяц укладывала около поселка рельсы. И орочи приходили смотреть на работу путейцев. Нагибов не только отвечал им на множество вопросов, но никому не отказывал в просьбе прокатиться на дрезине. И орочи привязались к молодому веселому технику. Приглашали его в гости, рассказывали об охоте, а Уланка даже пообещал сходить с ним на сохатого.
Вот он и приехал.
Собирались недолго. Переплыли на оморочке Тумнин и пошли в сторону горного перевала. Пройдя километра четыре сквозь густые заросли, Нагибов начал уставать, и Уланка посмеивался над ним.
— Еще совсем молодой паря, а ходить долго не может. На дрезине ехать привык, да? А на дрезине на сохатого разве можно?
— Ничего, Иван Афанасьевич, посижу малость — и дальше пойдем.
Но Уланка замахал на него руками и таинственно зашептал:
— Что ты, сохатый обидится!
Видя, что тот не шутит, Нагибов послушно пошел дальше.
Они перевалили через высокую сопку. Нагибов совершенно выбился из сил, натер ногу и уже едва тащился за Уланкой. Но тот и не думал об отдыхе.
— Сколько мы прошли, Иван Афанасьевич?
— Мало, километров десять…
— А сохатого что-то не видно…
— А-а-а, быстро хочешь, — усмехнулся Уланка. — Думаешь, зверь к тебе сам придет? Нет, не придет. Его догонять надо.
Нагибов подумал: «Кого догонять, если еще не напали на след?»
И, точно разгадав мысли Нагибова, Уланка вдруг остановился, присел на корточки и принялся разглядывать вмятины на траве.
— Недавно прошел молодой сохатый. Теперь отдыхать будем.
— Раз напали на след, зачем же отдыхать? — удивился Нагибов.
— А как гнаться за ним будешь, если устал? Посидим тихо, мало покушаем…
— Так ведь сохатый уйдет…
— Пускай идет, мы с тобой тоже пойдем, — прежним серьезным голосом сказал Уланка.
С четверть часа посидели у ручья, перекусили. Закурив трубку, Уланка объяснил Нагибову:
— Сохатый потому далеко не уйдет, что его драться хочет.
— С кем драться?
— С сохатым тоже.
— А где же другой?
— Где-то близко тут бродит.
— Откуда вы знаете?
И Уланка объяснил, что след сохатого идет не прямо, а как бы вкруговую, что вся полянка истоптана копытами и на деревьях рогами зверя содрана кора.
— Рога свои чистил. Понял или не понял? Значит, уже дрался немного. И еще хочет…
Они прошли с километр. Вдруг из глубины зарослей донесся трубный звук. Его протяжно повторило лесное эхо, и вслед за тем послышался стук, словно там дробили камень.
— Дерутся, — сказал Уланка и спрятался за толстый ствол тополя. — О, сильная драка!
Нагибов тоже притаился.
Стараясь не хрустеть валежником, Уланка, крадучись, пошел вперед. Нагибов осторожно двинулся за ним. Под его тяжелыми сапогами затрещали ветки.
— Тихо ходи, сохатые услышат!
На невысоком холме, сцепившись крупными ветвистыми рогами, дрались два лося. Спины у них были в рыжих пятнах пены, они тяжело дышали, жадно вбирая воздух раздутыми ноздрями. Они так переплелись рогами, что без посторонней помощи, казалось, и не разойдутся.
— Помогать надо! — тихо сказал Уланка и, вынув из-за пояса охотничий нож, торопливо шагнул к лосям.
Они испуганно шарахнулись в сторону и тут же повалились на землю.
Уланка прирезал одного лося и прикладом ружья отбил у другого две ветви на рогах. Лось, ожидая участи своего соперника, покорно вытянул шею. Но Уланка и не думал убивать его.
— Ну, иди, чего не идешь! — произнес Уланка.
Лось не уходил. Тогда Уланка всплеснул перед ним руками. Лось вздрогнул, вскочил на ноги, отбросил на спину рога и прыгнул в заросли.
Нагибов стоял в десяти шагах от Уланки, и сердце его учащенно билось. Он не ожидал, что Уланка отпустит зверя.
— Пускай его гуляет, — великодушно сказал Уланка, — нам с тобой одного хватит.
Иван Афанасьевич, освежевав сохатого, подтащил тушу к прохладной горной речке, утопил ее около берега.
— Тут вода холодная, мясо не испортится. После приеду — заберу…
…А другая история с сохатым произошла зимой, в конце января.
Стоял ясный морозный день. На снегу неподвижно лежали узорчатые тени деревьев. Уланка шел на лыжах и расставлял капканы на лисиц. Вырыв ямку поглубже, он ставил в нее капкан с приманкой, покрывал белой бумагой и посыпал тонким слоем снега. Рядом на стволе дерева делал топором зарубку, чтобы запомнить, где стоит капкан.
Выйдя в тайгу рано утром, Уланка шел, как говорят охотники, следом за солнцем. Вскоре солнце обогнало его. Оно стало садиться, и тени на снегу слились. Охотник вошел в узкий распадок между двумя отвесными сопками и заметил следы сохатого. Дальше он увидел, что лось проваливался по брюхо в сугроб и, выбираясь из него, обломал несколько кустов шиповника; еще дальше — он чесал спину о ствол лиственницы, дерево при этом качалось и с веток осыпалась хвоя.
Солнце село еще ниже. На горизонте вспыхнули багровые полосы. Уланка заторопился. Ветер был попутный, и лыжи, обтянутые гладким мехом, быстро скользили по насту.
По рельефу местности охотник определил, куда примерно мог уйти сохатый. Впереди возвышались сопки, покрытые мелколесьем, а справа от них была узкая длинная падь, занесенная снегом. Уланка устремился туда. Вскоре он увидел лося. Сохатый, проваливаясь по брюхо в снег, уходил.
Уланка вскинул ружье, хотел выстрелить. Получилась осечка. Видимо, в дуло набился снег. Тогда Уланка решил загнать лося. Больше часа гнался он за ним, пока зверь, совершенно обессиленный, задыхаясь, упал. Подходя к нему, Уланка заметил, что огромные рога на голове оленя держатся слабо, — очевидно, он уже приготовился сбросить их. А две верхние ветви на левом роге были обломаны.
Иван Афанасьевич сразу догадался, что перед ним лежал тот самый лось, которого он осенью отпустил на волю…
— Вот видишь, как наш брат ороч на охоту ходит, — заключил свой рассказ Уланка. — Одного лося летом кушали, второго — на зиму оставил. Помнишь, я тебе говорил, тайга охотнику родной дом. А в доме хозяин есть. Он всегда знает, когда что брать. Понял или не понял? — И коротко рассмеялся.
Вот какие сильные, смелые люди живут в далекой Уське-Орочской, на берегах Тумнина.
Могила тигра
Проходили годы.
Однажды, склонившись с оморочки над горной протокой, чтобы попить по-охотничьи воды с весла, учитель неожиданно обнаружил на висках седину. Стало грустно. Он положил на колени весло, доверив оморочку небыстрому течению, и впервые за много лет весь день провел в глухой тайге. Давно уже хотелось ему остаться наедине со своими мыслями, но всегда что-нибудь отвлекало, мешало сосредоточиться. Ведь, помимо школы, у Николая Павловича хватало других забот.
Ни одно мало-мальски серьезное дело не решалось без участия Сидорова, хотя теперь в Уське были и сельсовет, и партийная и комсомольская группы, и правление колхоза. Так уж повелось с тех давних лет, когда учитель был здесь единственным советчиком и все, что он говорил и делал, убеждало орочей в его правоте. Николай Павлович очень дорожил этим доверием, близко к сердцу принимал все нужды маленького народа, радовался, видя, как люди постепенно начинают жить по-новому.
Он уже давно не отделял своей судьбы от судьбы орочей, и ни разу за все это время у него не возникало мысли, что он может покинуть таежную Уську.
В одном из писем во Владивосток к старушке матери Сидоров писал: он потому чувствует себя счастливым, что принес за эти годы хоть немного счастья другим.