Семён Бытовой – Светлые воды Тыми (страница 39)
— Люди на берегу ждут, уже ульмагду на воду столкнули, а ты, мамача[13], все возишься почему-то, — в сердцах сказал Тихон.
— Мало понимаешь, хитэ[14], — сквозь зубы, державшие трубку, процедила Ауканка. — Кому унты шью, знаешь?
— Почему не знаю — капитану Арсеньеву, — обескураженный вопросом старухи, ответил Тихон. — Ведь и я в город еду…
— Тогда не подгоняй. Надо шить ему, чтоб каждая стежка как живая была…
Хотя Тихону казалось, что слишком медленно ходит под пальцами Ефросиньи иголка с ниткой, он видел, однако, что после нескольких стежков в самом деле возникают чудесные рисунки, полные живого смысла. Вот на сатине появилась крохотная рыбка-хариус, потом лодочка-оморочка, за ней — острога с двумя развилками, а вот те три красные черточки, наверно, изображают речку. И юноша понял, что мамача не просто расшивает пестрыми нитками синюю канву, а будто рассказывает без слов одну из орочских сказок. И не стал торопить бабушку.
Часа через два Ефросинья Ауканка принесла унты. Александр Намунка взял их у нее, внимательно осмотрел, погладил ладонью по мягкому меху и, очень довольный, спрятал унты в кожаный мешок.
— Ай-я кули[15], мамача! — похвалил Намунка. — Скажу капитану Арсеньеву, что ты сшила их.
Провожали делегатов всем стойбищем. Даже шаман пришел на берег. Стоял поодаль, прислонившись к стволу каменной березы, и молчал.
Весь день плыли вверх по Тумнину и только на закате, чтобы сократить путь, свернули в узкую протоку. Устроили на берегу, в камышах, короткий привал. Не разведя костра, наскоро подкрепились пресными лепешками с юколой и двинулись дальше, чтобы успеть до темноты в Хуту-Датту.
Первым увидел бат с орочами из Уськи Филарет Пунадинка. Он в это время рыбачил с оморочки. Еще издали узнав Александра Намунку, отложил острогу, схватил весло и погнал оморочку навстречу бату.
— Ай-я гини[16], гости едут! — закричал Пунадинка. — Сородэ![17]
— Сородэ! — ответил Намунка.
Когда лодки сблизились, орочи в знак уважения друг к другу обменялись трубками.
Стойбище Хуту-Датту раза в три меньше Уськи. Десятка полтора шалашей-развалюшек с односкатными крышами, поросшими бурьяном, стоят вразброс по обоим берегам небольшой быстрой протоки. Ближе к лесу высятся на тонких сваях амбары, где орочи прячут продукты, шкуры пушных зверей, чтобы они уцелели осенью и весной во время большой воды.
Три поредевших орочских рода обосновались в Хуту-Датту лет пять тому назад и с тех пор живут оседло. Они породнились между собой, сообща охотятся, сообща ловят рыбу. Поэтому и живут лучше. В позапрошлую зиму, правда, когда в самую пору охоты на белок две недели бушевала пурга и люди отсиживались в шалашах, трудно жить было. Приходилось брать продукты у скупщиков в долг, а те такую заломили цену на муку, соль и порох, что орочи вот уже вторую зиму никак не расплатятся…
Весть о приезде делегатов из Уськи мгновенно разнеслась по стойбищу. Еще никто не знал, зачем приехали они, но десятки лодок с мужчинами, женщинами, детьми быстро переправились на левый берег протоки, где в тени старых сосен стоял большой шалаш Филарета Пунадинки.
Столько туда набилось народу, что негде было присесть. Стояли. Дым от трубок, которые курили все без исключения, до отказа наполнил шалаш — дышать невозможно.
Женщин сюда не пускали. Двух своих жен Филарет выгнал на улицу, и они сидели на траве, курили, прислушиваясь к разговору мужчин.
Время от времени то одна, то другая встанет, подойдет к костру, где в чугунном котле варилось мясо, подбросит немного валежника в огонь и бежит на свое место.
В этот вечер не до сна было и ребятишкам. Кто сидел на крыше, кто взобрался на дерево. Один мальчуган даже заснул на березе и во сне свалился с нее в колючий шиповник. Но никто не обратил на это внимания.
Вскоре пришел шаман, тощий, узкогрудый старик с острой седенькой бороденкой. Перед ним расступились, дали ему пройти к очагу. Он сел, подобрал ноги, потеребил длинными пальцами бороденку и, когда Пунадинка коротко рассказал, зачем собрались люди, потребовал, чтобы ему показали письмо Арсеньева. Но Тихон Акунка, у которого письмо было зашито глубоко в кармане узких штанов, и не думал доставать его оттуда. Зачем шаману письмо, если он так же неграмотен, как и все орочи.
Шаман снова потребовал. Тогда Тихон взорвался. Протиснулся поближе к старику и бросил ему в лицо:
— Зачем бумага тебе? Ты все равно поговорить с ней не можешь!
Шаман посмотрел на юношу злыми глазами.
— Щенок ты!
— Пускай щенок, а бумаги не дам!
— Тихон! — испуганно вскрикнул Александр Намунка. Меньше всего ему хотелось, чтобы из-за пустяка возникла ссора с хутинскими орочами, от которых ждали помощи. — Покажи ему, чего там!
В это время шаман достал из-под халата бубен, высушенную лисью лапку и заколотил ею. От этих глуховатых — то частых, то редких — ударов по бубну людям стало немного жутко. Потом шаман стал что-то бормотать под нос себе, делая при этом гримасы, и орочи поняли, что он разговаривает с духами. Минуты через три он сказал таинственно:
— Амба, самый большой дух тайги, просит показать бумагу ему.
— Дай, Тихон, раз его просит, — предложил Пунадинка. — Все-таки шаман самый главный у нас человек. Только ему с Амбой поговорить можно.
Но Тихон был непреклонен.
Орочей стало злить упрямство юноши, и они разом зашумели на Тихона. А чей-то голос в углу пригрозил:
— Смотри, однако, худо будет тебе!
Но Тихона и это не испугало. Шагнув к шаману, он закричал:
— Зачем ты, старый человек, глупости говоришь! Всю жизнь с Амбой разговор ведешь, а разве твой Амба орочам помог? Как жили худо, так и живем! Где духи твои, покажи, где они! Наш брат решил в город ехать, чтобы по новому закону жить, а ты с Амбой хочешь совет держать. Когда купчишка моего отца палкой бил, почему духи не заступились? Скажи, почему? — и выбежал из шалаша.
Шаман поднялся, вскинул над головой бубен, сильнее прежнего заколотил в него лисьей лапкой и стал приплясывать перед костром.
Орочи на несколько минут притихли, испуганно смотрели на шамана, а когда он, опустив бубен, остановился, Пунадинка спросил:
— Что Амба сказал тебе?
— Сказал, чтобы они, — он стрельнул глазами в Александра Намунку, — уходили быстро.
— Вот видишь, — произнес Пунадинка, — духи не велят, чтобы мы помогли вам. Лучше скажи ему, чтобы бумагу дал.
Положение было безвыходное. Намунка быстро вышел к Тихону и объяснил, что надо показать шаману письмо либо придется уходить отсюда без еды и без проводников.
Тихон с минуту еще колебался, потом выхватил из-за пояса нож, распорол карман, достал конверт.
— Зови его, пускай почитает!
Намунка позвал шамана, и, когда тот вышел из шалаша, Тихон потряс перед его глазами конвертом.
— На, читай громко!
Шаман взял конверт, повертел его в руках, потом посмотрел на свет.
— Читай громко! — повторил Тихон, и в глазах у него засверкали лукавые огоньки. — Ага, не можешь! — И, выхватив у него из рук конверт, быстро сунул в карман.
Шаману ничего не оставалось, как уступить. Но чтобы не быть посрамленным перед людьми, он пробормотал:
— Ладно, вижу, что бумага есть…
Делегатов снабдили юколой, вяленым оленьим мясом, дали немного муки, табаку. До перевала вызвались их сопровождать Федор Хутунка и Николай Еменка.
Узкая кривая тропа вела в глубь леса. Шли друг за другом не торопясь, слегка склоняясь под тяжестью туго набитых мешков.
Под ногами хрустел сухой валежник. Местами тропу завалило буреломом, но орочи не перелезали через него, а обходили стороной, сберегая силы.
Часа через два вышли к небольшой речке, петлявшей в ивовых зарослях, и пошли за ней. Шли долго, пока речка не привела в распадок, где стоял старенький охотничий шалаш. Тут решили устроить привал. Тихон стал разводить костер, а Михаил Намунка принялся печь лепешки. Замешал в эмалированной чашке несколько горстей муки и, когда тесто немного загустело, прикрыл чашку своей ватной курткой. Потом срезал с куста орешника десяток гибких веток, затесал их с обоих концов и воткнул в землю вокруг костра. Затем, скатав из теста лепешки, насадил каждую на острый конец ветки. Спустя короткое время, когда лепешки немного запеклись и покрылись розовой корочкой, Намунка пересадил веточки подальше от костра, но в прежнем порядке — полукругом. Прошло еще минут двадцать, лепешки затвердели, и Намунка снял их.
Сели обедать.
— До перевала, наверно, три солнца ходить? — спросил Александр Намунка Федора Хутунку, отхлебывая кипяток из жестяной кружки.
Хутунке было на вид лет пятьдесят. На нем был легкий жилет из рыбьих кож, надетый поверх синей сатиновой рубахи. Широкие рукава стянуты у запястий тесьмой. На ногах — мягкие ичиги. Точно так был одет и второй ороч из Хуту-Датту — Николай Еменка. Он и лицом был очень похож на Хутунку. Только волосы были у Еменки собраны на затылке в короткую косичку.
— Помню, капитан Арсеньев в Хуту-Датту приезжал, — сказал Еменка, вытирая рукавом вспотевший лоб. — Всю ночь у Пунадинки в юрте сидел. Думал, писал, с бумагой чего-то разговаривал. Когда спал, не помню…
Хутунка закивал головой. Выдернув колышек, на котором пеклась лепешка, стал ворошить пепел в костре.
— Когда новый закон на Тумнин придет, надо орочам одно большое стойбище строить, — сказал он после долгого раздумья. — Когда люди вместе, силы больше.