Семён Бытовой – Светлые воды Тыми (страница 2)

Кто-то стучится в дверь.

— Заходи, пожалуйста! — приглашает Мунов.

Входит Сусан Геонка, вместе с которым я летел.

— Вот еще статья дохода пришел, — весело смеется Мунов. — Начальник пасеки. Раньше удэге никогда пчелой не занимался, а теперь артель «Охотник» и пчелу завел. Верно я говорю, Сусан Чафузович?

Геонка, несколько сконфуженный, нерешительно отвечает:

— Однако, верно!

— Так ты угости его, пожалуйста, бархатным медом, — говорит Мунов. — Он в городе живет, а там, сам знаешь, бархатный мед не бывает...

Таков Мунов — человек умный, энергичный, самозабвенно влюбленный в родную тайгу. Сам он нанаец, но местные нанайцы и в прошлом мало отличались от удэге. Кочевали по Бикину и его многочисленным протокам. Селились в небольших стойбищах, жили в общих юртах из древесного корья. Эти ветхие жилища были настолько бедны, что охотник, застреливший крупного зверя — лося, кабана или медведя, — оставлял добычу на месте и перетаскивал сюда юрту со всем своим скарбом.

С того счастливого дня, когда Мунов навсегда покинул лесное стойбище, прошло, по его словам, тридцать лет. Он сбросил с себя одежду из выделанной шкуры сохатого, впервые помылся в бане, надел новый костюм и уехал в Ленинград, в Институт народов Севера, что был на Обводном канале.

— В Ленинград поехал вместе с женой и детишками. В первый раз в такую большую дорогу поехал, через всю страну, — рассказывает Иван Константинович. — Помню, все боялся заснуть, чтобы чего-нибудь не пропустить. Из окна вагона глядел — голова от всего кружилась. На остановках покупал молоко и черемшу. Детишки молоко пить боялись, а черемшу так ели, что весь вагон диким чесноком провонял. Проводник ругался. Только на пятый день стали детишки молоко пить. Интересно тебе? Да? А когда к Байкалу подъехали, омулей им купил. Так целый праздник был у них от этих омулей. Думали, что никогда больше рыбы не увидят, и вдруг — на тебе, увидели! Десять дней поезд бежал в Москву и как будто увозил нас из прошлого века в нынешний. Интересно тебе, да? Вот какая у нас была картина!

Несмотря на поздний час, в доме еще не спят. В соседней комнате играют в лото. Кто-то проигрывает, и над ним посмеиваются. Кому-то захотелось талы. Жена Мунова говорит, что талы нет, будет сальми[2].

Мунов наливает из графина в стакан брусничного квасу и залпом выпивает. Развязывает галстук, расстегивает ворот сорочки.

— Жарко топим, да? Дров много, не жалеем. Все равно я жарко не люблю. — И, подумав, предупреждает: — Не улетишь, пока с тобой на Красном Яру не побываем. Должен ты наш новый поселок посмотреть. Десять улиц строго по плану в тайге разбили. Теперь думать приходится, как улицы назовем. Ну, первым делом, конечно, улица товарища Ленина будет. Уже к старому тополю фанерку прибили: «Улица товарища Ленина». Потом, думаем, улица Счастья будет. В старое время слова «счастье» в нашем языке вовсе не было. На третьем месте пойдет у нас улица Вольный Труд. Тоже ничего, да? Может быть, надо одну улицу Дерсу Узала отдать. Все-таки наш, лесной человек, и на весь мир знаменитый. А дальше еще не решили; времени много, подумаем. Значит, поедем с тобой на Красный Яр?

— Надо, пожалуй, съездить...

— Конечно, — оживляется Мунов. — Раз в Сиин приехал, должен ты везде побывать, а то, знаешь, не будет нашей картины. Теперь давай, однако, спать, времени много.

Уже второй час ночи, а в комнате все еще светло от лунного сияния.

3. Икья и Дендебу

Прошло две недели со дня приезда Юрия Гулунги с русской женой Ольгой Липатовой. Юрий сразу ушел с соболевщиками в тайгу. Ольга осталась с бабушкой Икьей, свекровью Яту и дедом Дендебу. Старик, несмотря на свои семьдесят пять лет, тоже не засиживался дома. Когда выдавалась погода, он поднимался чуть свет, снимал со стены старенькое ружье, становился на широкие, подклеенные мехом лыжи и уходил в ближние сопки поохотиться. То пару белок принесет, то колонка, а недавно набрел на медвежью берлогу и, выкурив зверя из дупла в старой липе, застрелил его.

На днях, когда Ольга сидела задумавшись у окна, Дендебу принес в мешочке кедровых орехов и высыпал на стол.

— Это Маяка прислал тебе, кушай.

— Ах, дядя Маяка, — сказала Ольга. — Почему сам не пришел?

— Он думает, ты на него сердишься.

— Конечно, сержусь. Мне до сих пор стыдно перед людьми. Ну зачем ему понадобилось нести меня на руках...

— Ладно тебе, — сказала Яту. — В прежнее время так делали, не было стыдно.

— Так то в прежнее, — воскликнула Ольга, — а зачем же теперь так делать?

Бабушка Икья коротко засмеялась.

А сердилась Ольга на дядю Маяку, старшего сына Дендебу, вот почему: встречать самолет, на котором Юрий и Ольга прилетели в Сиин, пришло не меньше полсотни людей. Не успела она спуститься по трапу, как пожилой удэге подхватил ее на руки и побежал через снежное поле к поселку.

— Юра, что он делает?! — закричала Ольга.

— Не бойся, Оля, это дядя мой, Маяка, брат моего отца...

— Ну зачем он несет меня на руках? — сквозь слезы спрашивала Ольга, стыдясь людей, которые весело шли вслед.

Маяка принес ее в дом к дедушке Дендебу под шумные приветствия сородичей.

Назавтра бабушка Икья объяснила, что в старое время был у лесного народа такой обычай: старший брат невесты, после того как за нее отдавали «тори» — котел и копья, — выносил девушку на руках из юрты отца и передавал будущему мужу.

— Вот и надумали пошутить над тобой, внучка, — сказала Икья. — Юрий писал, что ты сиротка, что ни отца, ни матери, ни брата нет у тебя, вот и решил наш Маяка принести тебя в наш дом...

— Ничего, так лучше, что принес тебя, — добавила Яту, а почему «так лучше» — не объяснила.

— Бабушка Икья, — спросила Ольга, — а когда ты выходила замуж, твой старший брат выносил тебя из юрты на руках?

Икья задумчиво пососала трубку.

— Давным-давно дело было, много-много зим с тех пор пробежало. Однако помню: перед этим нехорошая весна была, худое поветрие над тайгой пронеслось, много наших удэге погибло. И Гяндяли погибла, первая жена Дендебу.

— Значит, ты вторая жена у дедушки?

— Наверно!

...В первый раз Дендебу женили, когда ему было двенадцать лет. Смутно помнит он, как отец, вернувшись с охоты на изюбров, снял с бата полтуши мяса и велел сыну собираться в путь. Мать одела мальчика во все новое, дала ему на дорогу три юколы, десяток пресных лепешек и проводила до протоки.

— Куда едем, отец? — спросил Дендебу.

— Невесту тебе покупать буду в стойбище Сулендзиги. Там хорошая девочка есть.

Гулунга встретился с Сулендзигой на охоте. Оказалось, что оба они шли по одному и тому же следу изюбра, а когда убили оленя и разделили поровну мясо, сели у костра отдохнуть. Во время разговора выяснили, что у Сулендзиги есть дочь Гяндяли, а у Гулунги — сын Дендебу. Поскольку охота кончилась миром и дружбой, удэге решили породниться. Договорились о примерном тори — выкупе за Гяндяли, и Гулунга пообещал приехать на Улакан с сыном.

Как раз наступил сентябрь — пора чудесной осени и время заключения браков. Вот почему Гулунга, вернувшись с охоты, сразу же заторопился с сыном в дальнюю дорогу.

Целый день гнали они оморочку вниз по быстрой горной реке и к вечеру, когда стало заходить солнце, причалили к берегу, где стояла среди молодого орешника юрта Сулендзиги. Встречать гостей выбежала Гяндяли. Девочка не знала, зачем они пожаловали, и, схватив Дендебу за руку, повела его смотреть молодых соболят, которые резвились в тесной клетке из ивовых прутьев.

— Мне их ама подарил, — похвасталась девочка.

— А я кабаргу копьем убил, — в свою очередь похвастался Дендебу. — Хочешь, покажу тебе то копье?

— А кингуласти есть у тебя?

— Нет.

— А у меня есть кингуласти. — Гяндяли побежала в юрту и принесла дудочку из подсохшего стебля соссюреи. У мальчика загорелись глаза.

Он выхватил из рук Гяндяли кингуласти, сильно подул в нее, но дудочка молчала. Зато у Гяндяли она запела тонко и нежно.

— Подари мне ее, — попросил Дендебу.

— Тебе лучше копье идет, — сказала она, пряча за спину дудочку. — Ведь ты охотник.

Тогда он кинулся к девочке, повалил ее на траву и забрал кингуласти. Гяндяли заплакала. Мальчику стало жаль ее.

— Ладно, бери ее. Я себе другую сделаю...

...Гулунга и Сулендзига тем временем сидели около юрты, курили трубку и беседовали об охоте. О свадьбе разговор пойдет после — за угощением, которое готовили женщины. А готовили они изысканное блюдо — сяйни — из спинок хариусов и моченых ягод. Старая жена Сулендзиги крошила рыбу, а молодая — мяла ягоды. Эту темно-сизую смесь надо было еще полить медвежьим жиром и сдобрить острой травой люцайкой. На все это нужно время. Но хозяин не торопил своих жен.

Удэге говорили, что нынче мало изюбров, поэтому бог тайги Онку разрешил убивать по одному изюбру на двоих. Зато много горбуши поднялось в таежные речки, так что юколы заготовили на зиму впрок.

— Все равно добрая нынче осень, — заключил Гулунга, — хватит нам всего...

— Добрая потому, что наш брат удэге все лето следил за огнем, не заливал костры водой, не ворошил пепел палкой, — сказал Сулендзига.

— Два новых бата нынче летом выдолбил из живых тополей, к мертвому дереву ни разу не прикасался! — сказал Гулунга.

— Не носили унты из бычьей кожи, поэтому изюбр нам легко дался! — в тон ответил Сулендзига.