Семён Афанасьев – Реликт (страница 10)

Рядом с ней еще двое, тоже в костюмах, один тощий, другой толстый. Один с планшетом, другой с блокнотом. И нет, наверное, это не итальянская мафия, потому что тощий — японец.

Я встал, подвигал плечами и шеей — вроде, ничего не сломано, а мелкие побои уже зажили. Перешагнул через стенку контейнера и сел на стул.

— Нужно что-нибудь? Еда, напитки, медикаменты? — попыталась продолжать знакомство «очкастая».

Я развернул кресло так, чтобы сидеть к ней профилем, забросил ноги на стол и попытался задремать: да, это надолго. Эти, видимо, будут поумнее дона Луиджи, и их не поджимает время, а стекло мне, судя по всему, не пробить.

Интервью со стригоем

— Владислав, с чем связано твое нежелание общаться? — не унималась женщина.

Я мысленно проанализировал некоторые моменты: это явно правительственная организация. Они обустроили засаду возле моего дома с участием кучи народа, там были десятки людей. Если речь о внучке дона, то она вломилась в мой дом с намерением убить меня и смотаться до приезда полиции, это все просто.

Но вот эти ребята должны были меня взять живым и увезти. То есть, не получится такое провернуть под носом у копов, а значит, у них на копов должна быть управа. Например, особые полномочия.

Да, вот это уже всерьез. Мое существование больше не секрет, потому что информация уже полетела по проводам во все стороны — в Вашингтон, в ФБР, в АНБ, в ЦРУ или хрен знает куда еще. И даже если я перебью всех, кто участвовал в моей поимке, это все равно не поможет, заставить мир забыть о моем существовании уже не получится. То есть, даже если я выберусь отсюда — скрываться далее будет куда сложнее, чем раньше. При этом я все еще не понимаю, как они на меня вышли. Слил информацию крот из «семьи»? Да нет, несерьезно. Если информатор заявит о вампире — ну кто ж ему поверит?

— … Владислав?

Ладно, придется с ней пообщаться, чтобы как-то выведать, каким именно образом они на меня вышли. Хотя я себя не обманываю: мне вряд ли удастся от них сбежать.

Чуть поворачиваю голову:

— Ну?

— Наконец-то. У нас к тебе важный разговор, но ты, наверное, и сам это понял.

— Зачем?

Это ставит ее в тупик:

— Что — зачем?

— Зачем мне с вами общаться? У нас нет тем, интересных одновременно и вам, и мне.

Тут впервые подал голос упитанный:

— Владислав, а тебя сейчас совершенно ничто не беспокоит?

Интересно он формулирует вопрос «ты что, совсем не боишься?»…

— А должно? Когда-то это должно было случиться. Вы выиграли, мы проиграли. Рано или поздно все должно было прийти вот к этому.

— Мы? — переспросил тощий.

— Мы. Я и мне подобные. Мы уже давно проиграли борьбу за выживание, тысячи лет назад. Это была игра в одни ворота, по сути, мы слишком сильно поддавались и теперь я — последний. Так что не вижу смысла о чем-то договариваться, давайте переходить сразу к следующему пункту.

— Погоди, Владислав, — сказала женщина. — Ты имеешь в виду, что являешься представителем вида, отличного от человеческого, и никогда не был человеком?

— Именно. Надеюсь, теперь вы не станете просить у меня вечной жизни? А то за последние три тысячи лет меня этой просьбой малость подзадолбали.

Женщина повернулась к пухлому и с ноткой самодовольства произнесла:

— Ну и кто был прав?

Вот тут уже я удивился.

— Так ты наперед об этом догадалась? Но откуда⁈

Она улыбнулась:

— А, так тебе все-таки что-то нужно, пусть даже всего лишь ответ на этот вопрос. Чем не повод для диалога?

Я вздохнул.

— Не вижу смысла все равно. На свете нет и никогда не было ничего более жалкого, чем хищник, пытающийся договориться с едой. Это унизительно. А с вашей стороны еще и очень глупо, ведь вы же должны понимать, что как только нас не будет разделять бронестекло — все предыдущие договоры утратят силу.

— Вполне резонно, — сказала женщина.

Она встала, взяла со стола папку, подошла к двойной двери и своей ид-картой отперла магнитный замок.

— Мне кажется, это плохая идея, — забеспокоился толстый.

— Посмотрим, — сказала та.

Как только внешняя дверь за ней закрылась, она открыла внутреннюю и вошла внутрь, к моему удивлению.

— Ты, должно быть, кастрировала Чака Норриса, — сказал я.

— М-м-м… не поняла?

— Где еще ты могла достать пару настолько крепких яиц, чтобы добровольно войти в клетку к хищнику-людоеду? Есть еще вариант со слабоумием, но если ты догадалась каким-то образом, кто я такой, то это не тот вариант.

Она подошла к столу, положила свою папку и села напротив.

— Да нет, Чак Норрис в полном порядке. У тебя дома холодильник забит мясом, и это все свинина и говядина. Еще ты ходишь в школу днем и встречаешься с кучей девушек вечерами, то есть всегда на виду. С того времени, как ты появился в этом городе, ни тут, ни в округе не пропадали люди. Ты не ешь человечину, Владислав, и сам намного человечнее, чем пытаешься казаться.

Я усмехнулся.

— Я кажусь тебе человечнее, чем я есть. Мимикрия во всей своей красе. Мои предки миллионы лет приспосабливались к тому, чтобы притворяться твоими предками и охотиться на них, и я сам достиг в этом вершин мастерства. Просто относительно недавно вы придумали деньги и мясные лавки, это сделало охоту гораздо менее рациональным способом добычи пропитания.

— А разве это не есть критерий человечности и цивилизованности? — улыбнулась она. — В общем, меня зовут Ева Леринц, и теперь, когда нас не разделяет бронестекло, мы можем поговорить о важных вещах?

— Смотря о каких именно. И все же, как вы меня нашли? Навела мафия?

Ева кивнула:

— Вроде того, хоть и не прямо. У нас свои люди среди судмедэкспертов по всей стране, потому мы быстро узнаем о странных смертях. В твоем случае странной деталью стало странное ранение на руке покойного Луиджи Франко.

— И как это позволило вам выйти на меня, я не понимаю?

Она достала из папки два снимка и положила на стол. С первого же взгляда мне все стало и без ее комментария.

— Мы вышли на тебя благодаря ряду невероятных совпадений. Вот первое из них. Эти останки разделяют три тысячи километров и не менее двадцати тысяч лет. Разные разновидности, разные культуры, разные эпохи. Сами скелеты крайне необычные, возможно, принадлежали людям с генетическими дефектами, такая версия насчет них существует. Общая деталь — отсутствие нижней челюсти, но присутствуют «украшения» в виде странного вида двух половинок челюсти и двух странных клыков неизвестного хищника. Одна находка была сделана в начале двадцатого века, вторая — в конце. Какая вероятность, что две культуры употребляли одну и ту же разновидность очень специфического украшения?

Я недоверчиво уставился на нее:

— Стоп-стоп… Неужели «странное украшение» оказалось достаточным для того, чтобы навести на мысль о существовании криптида, в точности похожего на человека⁈ Да ну, не верю.

— Для всего остального научного мира — недостаточно. Но у меня была подсказка. Владислав, ты был когда-нибудь в Румынии?

— Был. Много раз.

— А во время второй мировой?

— Эм-м-м… Наверное, там и был как раз в этот момент.

Ева чуть помолчала.

— Моя покойная прабабушка часто рассказывала мне сказки, в том числе о стригоях. Это такие румынские вампиры… Когда я училась в университете, нам дали в качестве курсовой работы задание собрать и обработать какие-нибудь фольклорные сказания, неизвестные широкой общественности. Что-то очень местное… И я записала прабабушкины сказки. Моя работа привлекла профессора одной деталью: он впервые встретил сказки, в которых стригои были добрыми. А я с удивлением узнала, что во всех остальных румынских и валашских сказках они — чудовища. Профессор захотел узнать источник, и я расспросила прабабушку за полгода до ее смерти. И она призналась, что сама сочинила эти сказки. А на вопрос, зачем представлять стригоев добрыми, ответила, что тот единственный стригой, которого она встретила, оказался добрым. У них в деревне до войны жил парень-немец. Верней, выдавал себя за немца. Был красив, силен, остроумен. В поле не работал, но хорошо охотился и потому имел кое-какие деньги, и в целом никто ничего плохого сказать о нем не мог. Завидный жених, о котором мечтали многие сельские девушки, не исключая и мою прабабушку. А потом в то глухое село приехали немцы. Прабабушку забрали тоже, она на четверть была еврейкой. Везли их куда-то на крытом грузовике. И вот посреди леса — остановка, а потом внезапно душераздирающие крики, потом стрельба, потом снова страшные, леденящие душу вопли… И потом дверь в кузов кто-то вырвал с петлями, и прабабушка увидела стригоя. Затем он сразу же поспешно убежал в чащу, и больше она его никогда не видела. Его вид, по словам прабабушки, был чудовищен, но она узнала его по верхней половине лица. По белокурым волосам и голубым глазам. Тот самый парень-охотник. Он был ранен в лицо, и потому одна половина его раздвоенной челюсти с клыком свисала, не давая вернуть человеческий облик… Он остановил конвой, повалив на дорогу дерево, и перебил охрану, часть растерзав, часть перестреляв, и таким образом спас многих людей, которые иначе в лучшем случае оказались бы в концлагере. Кстати, его и звали примерно так же, как и тебя, только на румынский манер. Владос. Это ведь был ты, не так ли?

Я вздохнул.

— А твою прабабушку звали Тимя и она имела привычку вплетать в косу белую ленточку?