Семен Злотников – Стать писателем пьес. Мастер-класс (страница 3)

По себе знаю, сколь невыносимо ощущение бесцельно проживаемой жизни. Тотальное, пусть бессознательное, недовольство собой раньше-позже приводит кого-то в психушку, а кого-то – к перу.

Найти себя в творчестве и означает – восстать. На ходу соскочить с поезда, летящего в известном направлении. Изменить судьбу. Обнаружить себя.

Пусть мне скажут, что в жизни важнее?

Озирая пройденное, кажется, начинаю понимать логику своего восхождения. (Не мне судить, куда я взобрался; какие-то пьесы полвека играют в разных странах и на разных языках. Куда-то добрался!) В моем случае трудно помыслить о даре писателя, данном мне от рождения (впрочем – кто его знает!). В любом случае, факт – девятнадцати лет от роду я впервые взял в руки перо и в муках состряпал убогое стихотворение (страшно вспомнить слова!). Невзирая на все уговоры знающих людей «оставить это дело и не позориться», я продолжал упрямо «взбивать молоко» и все глубже увязал в новой для меня реальности. В которой, наконец – я это с восторгом почувствовал! – все зависело только от меня самого. Обещанные тернистость пути и недостижимость цели меня, как ни странно, только заводили. Что называется, вкусил от запретного плода и был изгнан из рая (бывшем для меня адом!).

Спустя всего-то тринадцать лет (неустанных поисков «своей пьесы»!) у меня состоялась первая в жизни премьера…

Вспомнить гениев от колыбели – Моцарта, Пушкина, Рабиндраната Тагора. С рождения знавших, как быть и что делать. Творец их избавил от мук поисков другой жизни. Подобному мне homo sapiens, с неясными исходными данными и неутолимой страстью к обретению себя истинного, могу пожелать: не робеть! Как найдете себя – так Театр вас найдет. Даже не сомневайтесь!

За полвека писания пьес я был: Прометеем, прикованным к скале, пророком, спасающим человечество, учителем этики, тренером по гандболу, уличным музыкантом, художником, горьким пьяницей, насильником, шлюхой, гадалкой, бездарной актрисой, сластолюбцем, прекрасной вдовой, множеством женщин и мужчин, чувственно пережил побег Льва Толстого из Ясной Поляны и непереносимые муки библейского Авраама, приносящего в жертву своего единственного сына…

Тут, пожалуй, ответ на вопрос: зачем писать пьесы?

4. По вопросу о способах писания пьес

Существуют два способа писания пьес: старый добрый классический (с соблюдением единства времени, места и действия!) и сравнительно поздний, монтажный, что ли, «квадратно-гнездовой» (когда из мозаики эпизодов, происходящих в разное время и в разных местах, в результате, у зрителя складывается как бы цельное впечатление).

«Царь Эдип», для примера, является непревзойденным образцом классического триединства, а «Гамлет» – полного его отрицания.

Другими словами, Софокл рассказывал историю Эдипа в едином спрессованном времени, а Шекспир Гамлета – в подвижном, «киношном», «скачущем». И время у него другое, и, соответственно, другой счет на события. Предполагающий частую смену мест действия.

Софокл, в моем понимании, возглавляет список «чистых», «беспримесных» писателей для театра, произведения которых сильно теряют свое очарование вне сценического применения. Шекспир мыслил монтажом – почему он мне ближе в кино.

Опять же, закона не существует, и писатели пользуются тем или другим способом изложения (читай, течением времени!), в зависимости от поставленной цели: то ли глубинно исследовать фрагмент жизни, либо – ее целиком обозреть, по возможности, во всем многообразии. Вряд ли кто-нибудь скажет, как правильней – наблюдать за бурлением реки жизни с высокого берега, то ли бегая вдоль нее по течению?..

Скажем так, «постояв и побегав», я скоро сообразил, как пишется легче, и выбрал – как потруднее. Монтаж смысловых инсталляций, по опыту, требует меньших усилий и времени. На мой взгляд, труднее – включиться в историю и уже из нее не выключаться.

Отчего-то «монтажный театр» во мне вызывает меньше участия. Кажется, больше «смотрю» головой, нежели сердцем. Теряю доверие к актеру, наблюдая, как он то и дело переключается из одного состояния в другое…

5. Кто и как про что пишет!

Сколько мог наблюдать, писатели в живой природе встречаются трех типов: лакеи, схимники и рыбаки.

У писателя-лакея задача по жизни номер один – обслужить посетителя так, чтобы тот им остался доволен.

Клиент, полагает лакей, всегда прав (даже в случае, когда не прав!), и клиенту не стоит перечить. Бедолагу капризного проще обнять, приласкать, облизать и задобрить. Не позволить задуматься или всплакнуть. Рассерчать и уйти, хлопнув дверью. Не дай Бог, на чай» не подаст…

Потому лакей тащит на стол исключительно блюда известного качества и приготовленные по старым испытанным рецептам. Где всего в меру – соли-смысла, перца-реприз и прочих сценических специй.

Писатель-лакей живет сегодняшним днем и сегодня живет, как правило, сытно. Редко рискует и мало помышляет о дне завтрашнем. Будет день – для него будет пища. Точно знает – не пропадет. Ибо всегда легко обнаружит театр с девизом, начертанным на знаменах: «Чего изволите?»

Вообще, в «угодить», разобраться, постыдного нет. Этимологически произошло от слова: «годно». Читай – «совершить хорошее для кого-либо». Толково и честно поведать историю жизни. Другими словами – представить духовный продукт, «съедобный» для всякого зрителя. Вот только в искусстве, по счастью, для всякого – не получается…

На другом, противоположном от писателя-лакея полюсе утвердился писатель-схимник. Которому вообще нет дела до вкусов и мнений зрителя, режиссеров с актерами, прочих служителей общепринятого театра с его косным трехмерным пространством. Подобно орлу, чурается стаи и летает высоко. Куда важнее ему обнаружить свой удивительный мир и свой способ существования в оном. Своих героев, свои идеи и свое изложение. Свой театр. Нечто, не бывшее прежде…

Да, конечно же, он одинок, не ухожен, безбытен, редко сыт, бежит от толпы и держится особняком – но зато глаза у него горят живым огнем и ему интересно жить. И пусть мне покажут, что в мире важнее интересной жизни и горящих глаз?..

Самых смышленых из лакеев можно сравнить с грифами, что кружат чуть поодаль от орла, терпеливо дожидаясь, покуда тот растерзает добычу, насытится и улетит, и скопом потом на останках жируют.

Невозможно перечислить, сколько великих и всяких поэтов двадцатого века воспользовалось открытиями Велемира Хлебникова. При том, что прочесть, понять и полюбить его прозу или стихи удавалось не многим. «Был он, коротко говоря, наибольшим мировым поэтом двадцатого века!», – написал друживший с ним Роман Якобсон, выдающийся исследователь русского авангарда.

Писательские судьбы Хлебникова, Джойса или Пруста (и других, увы, менее известных поэтов для поэтов!) достойны восхищения и, одновременно… Жаль, что их понимает и ценит так мало людей. Как ни крути, а смысл и цель творчества – понимание…

Где-то посередине между писателем-лакеем и писателем-схимником обитает писатель-рыбак. Загадочное существо, пребывающее в непрестанном поиске и обуреваемое страстями. Почитает все сущее, служит Добру, различает Зло и свято (наивно!) верит, что сможет его (Зло!) победить. Очень желает помочь этому миру. Что, собственно, и помогает ему выживать.

Рыбак открыт всем ветрам. Не чурается нового и не держится старого. В своих неудачах винит себя одного. Просто делает выводы, и движется дальше. Великая мечта и главная амбиция – поймать в свои сети побольше душ. Как можно побольше!

Быть услышанным, узнанным, понятым для ловца человеческих душ – ценнейшая в мире награда. Подороже всех прочих, земных!

В отличие от схимника, способного существовать исключительно над облаками, и того же лакея, гораздого стлаться по грешной земле, рыбак обладает удивительной способностью (одновременно!) ползать и пресмыкаться, и вольно парить в разреженном пространстве.

Настоящий рыбак готов быть услужливым, милым, веселым и занимательным (чтобы только быть понятым!). До поры прикинуться лакеем (только быть понятым!). Задобрить клиента, расслабить, отвлечь от забот – и в минуту, когда тот созреет, умчать в облака.

Как пример, «по улову душ» во времени и пространстве – идеальными театральными писателями-рыбаками случились: Софокл, Шекспир, Мольер, Чехов (назвал самых значимых, на мой вкус, и преуспевших). Рядом с ними творило великое множество лакеев, знаменитых в свои времена, и совсем не малое число святых схимников, имена которых безвестно канули в лета.

«Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется», зато мы вольны выбирать, как писать и про что? Чтобы было понятно – чего мы хотим для себя? Для людей? Для мира – как это пафосно ни прозвучит…

Писателю пьес не приходится выбирать своих зрителей. Всё люди, и все купили билеты, и ни один не похож на другого. Разного происхождения, воспитания, интеллекта, морали и взглядов; открытых, подвижных, смешливых, угрюмых и лишенных элементарного чувства юмора. Вот и, поди, будь любезен всем угодить!

В идеале, по выходе из театра не должно быть обманутых. Пьеса, подобно твердой валюте, обязана быть обеспеченной золотыми запасами смысла и красоты. Без лукавства…

6. Высокая цель

Писание пьес схоже с подвигом, который потребует от дерзнувшего всего таланта, всей веры в себя и всех сил, без остатка.