Семен Резник – Хаим-да-Марья. Кровавая карусель (страница 25)
Выпив опять вина, Терентьева и Максимова отнесли мальчика к Славке Берлин.
Всю святую неделю евреи Терентьеву вином потчевали да ласкали, потом в иудейскую веру обратили, нарекли Саррою и дали в жены Хаиму Хрипуну.
Максимову тоже обратили, и похожим же образом, только в жены никому не дали, а вместо того приступили к мучительству солдатского сына.
Еврей Поселенный срезал кожицу на кончике уда.
Еврейка Шифра Берлин срезала ногти на руках и ногах.
Приказчик Берлиных Иосель Мирлас, вынув днище привешенной к потолку бочки, велел положить туда ребеночка, после чего он и Терентьева, став по сторонам, ту бочку качали. Потом христианок (бывших) напоили водкой, и все дружно отправились в синагогу. Здесь мальчика голого положили в начевку и, в виде поругания, били его легко по щекам, а потом, под руководством лекаря Орлика, стали колоть его чем-то светлым, похожим на гвоздь. Приказчик Иосель Мирлас подвел Козловскую к шкапику, обратил ее тоже в еврейскую веру, научил еврейским молитвам и назвал Лыей.
Ребенка кололи, пока он не умер. Затем его обмыли, так что на тельце остались видны только маленькие, круглые, величиною с горох, раночки, в коих кровь остановилась.
Иосель Мирлас подвел бывших христианок к кивоту и велел им присягнуть, что никогда не расскажут о происшедшем, а также приказал впредь молиться только по-еврейски, потому что еврейская вера «крепче христианской».
Максимова и Терентьева унесли ребеночка в лес, а на возвратном пути встретили Мирласа и Хаима Хрипуна, скакавших на бричке, запряженной парой лошадей, к месту, где был положен ребенок. Там они остановились, подошли к трупу и тотчас уехали обратно. Когда Марья с Авдотьей вернулись в синагогу, оба были уже в ней. Тогда же Славка Берлин предупредила бывших христианок, что если они донесут, то им все равно не поверят, так как евреи от всего отопрутся.
Вечером Терентьева и Максимова перелили кровь из начевки в бочонок, а часть разлили по бутылкам, в остатке же Орлик вымочил холст, разрезал его на куски и раздал всем присутствующим.
На другой год осенью евреи собрались у Орлика и просили Терентьеву отвезти вместе с другими евреями бочонок с кровью в Витебск. В дороге поили ее водкой, вечером остановились в Витебске в еврейском каменном доме, и хозяйки — одна старая, другая молодая — пригласили Терентьеву к себе. Старуха разбавила кровь водой и в ней мочила холст, который раздавала собравшимся евреям, а остаток крови разлила по бутылкам, и две из них Терентьева отвезла в местечко Лезну, и там было проделано то же самое.
Максимова с евреем Белецким также отвозила кровь в Витебск…
Вот какую картину сумел восстановить следователь!
Упружистым шагом ходит он по кабинету, руки довольно потирает… Нет, не выскользнут эти скользкие евреи. Не таков следователь Страхов!
Иоселя Мирласа, приказчика Шмерки Берлина — арестовать!
Носона Берлина, брата Шмерки — арестовать!
Шмерку Гиршова Аронсона, брата Славки Берлин — арестовать!
Жену его Васю — арестовать!
Рувима Нахимовского, горбатого сторожа синагоги, дядю содержащегося под стражей Ицки Нахимовского — арестовать!
Орлика Деница, лекаря — арестовать!
Его жену Фрадку — арестовать!
Рохлю Янкелевну Фейгельсон — арестовать!
Рохлю Фофановну Ливинсон — арестовать!
Янкеля Черномордика по прозванию Петушок — арестовать!
Его жену Эстер — арестовать! Абрама Киссина — арестовать!
Рисю Мельникову, няню Итки Цетлин — арестовать!
Хаима Гиршева Хрипуна, мужа Марьи Терентьевой — арестовать.
Хасю Ицковну Шубинскую — арестовать!
Зусю Руднякова — арестовать!
Его жену Лию Мееровну — арестовать! Не с кем оставить грудного ребенка?.. Может взять его с собой в острог.
Ицку Фульерсона — арестовать!
Его жену Фейгу — арестовать!
Полоцкого мещанина Иоселя Гликмана, который на бричке приезжал — арестовать!
Генемелиху Янкелевну, замужнюю дочь Черномордика-арестовать!
Блюма Нафанова — арестовать!
Хайку Черномордик — арестовать!
Малку Бородулину — арестовать!
Лейзера Зарецкого — арестовать!
Ицку Беляева — арестовать!
Двух домов давно уже не хватает следователю, так он еще восемь арендовал да под тюрьму оборудовал. В деньгах на то Страхов не знает нужды: только и делов — благодетелю князю Хованскому отписать, и вот они, денежки, хоть весь Велижград в тюрьму обрати!
Весь, не весь, а улица целая уже занята казематами. Ее и перекрестили в городе: вместо Ильинской (к Ильину храму ведет) Тюремной теперь называют.
Только — не сознаются евреи!
Твердят одно: если бы и замыслили какое-нибудь злодеяние, пропойных баб в компанию бы не брали.
А Хаим Хрипун, этот хитрый предусмотрительный Хаим, даже насмешничает над следователем! Под плетью только зубами скрежещет, а как поднимется, гремя цепями, с вымазанной кровью скамьи, так ухмыльнется белыми губами.
— Всю, — говорит, — Талмуд-Тору я превзошел, а никогда не встречал указаний, чтобы из человеческой крови можно было делать какое-нибудь употребление.
Слишком хитер ты, Хаим, со своей Талмуд-Торой! Только следователь Страхов хитрее. Строг следователь, но справедлив, жидовские козни за версту чует. Ну-ка, как заговорите вы, когда вас лицом к лицу с доказчицами поставят?
— Итак, Терентьева Марья! Вы утверждаете, что евреи обратили вас в свою веру.
— А как же батюшка! У меня ноги все еще болят, как проходила через их жидовский огонь.
— В три года твои обожженные ноги не могли зажить! — кривится в усмешке уличаемый Янкель Черномордик по прозвищу Петушок.
«Ага! — записывает в протокол следователь. — Можно не сомневаться в его соучастии в преступлении».
— Итак, Авдотья Максимова! Вы утверждаете, что лекарь Дениц Орлик колол младенца светлым металлическим предметом.
— Ась? — вскрикивает Авдотья. — Он командовал, а все кололи.
— Ой! — брякает оковами Орлик. — Что такое она говорит! Я могу только кричать «гвалт»! Она завтра скажет, что я еще кого-то загубил!
«Не знает ли Максимова и о других его преступлениях?» — записывает следователь.
— Итак, Евзик Цетлин! Доказчицы смело и подробно показывают против вас.
— Я и сам вижу, что они показывают смело и подробно, — подавленно отвечает Евзик, опустив голову.
«Так и есть! — решает следователь. — Он полностью признался в своем участии».
А это ведь только слова, коими преступники себя выдают!
А что такое слова? Что значат голые слова! Надо же слышать эту гамму интонаций, видеть эти еврейские жесты. А какое богатство мимики в проходящих перед следователем лицах!
Вот Ханна Цетлин. Она как полотно бледнеет при одном виде доказчиц! А как они говорить начинают, так она всем телом дрожит. Один раз без чувств грохнулась. Разве все это не уличает ее сильнее всяких слов!
А Славка Берлин — эта наоборот! С какой злобой, с каким остервенением отвечает на обвинения Максимовой! Одна эта злоба, от которой она вся в лице изменилась, явным образом обнаруживает ее соучастие.
Страхов ей так и сказал:
— Ты в зеркало на себя посмотри, как исказилось твое лицо. Сразу поймешь, что запираться тебе бесполезно: все одно, вина твоя на лице написана.
И подал ей зеркальце. Она посмотрела, так пуще прежнего лицо ее перекосилось. Но — упорная же еврейка!
— Все, — говорит, — показания против меня есть одна неправда!