Семен Лопато – Мертвые видят день (страница 9)
На низенькой полусломанной табуретке у наглухо зашторенного окна человек сидел в углу; полукругом усевшись на полу, наши и немцы окружали его, Вагасков и немецкий офицер, сидя ближе всего, напряженно склоняясь к нему, напряженными короткими вопросами попеременно словно невольно клевали его; поворачиваясь попеременно то к одному, то к другому, человек потерянно, покорно отвечал неуверенно-тихими, короткими фразами.
– Вы живете здесь давно?
– Здесь? Давно? Не помню… Всю жизнь…
– Здесь давно все сошли с ума?
– Давно… Не помню… Может быть, так было всегда. Может быть…
Чуть заметным жестом попридержав готовившегося задать вопрос немца, словно сделав усилие над собой, чуть помолчав, Вагасков участливо приблизил лицо к лицу человека.
– Вы ведь все время живете здесь?
– Да.
– Что вы делаете?
– Я… Читаю. Читаю книги. Я почти всегда читаю.
– Те, что на полках?
– Да. Я все время читаю их. Если я не буду читать их… Мне кажется, я сделаюсь таким же… Таким, как они.
– Но… вы живете давно, вы, наверно, уже все их прочитали?
– Я читаю по многу раз. Я забываю… Я… Может, оно и лучше, что я забываю… Я читаю заново – как в первый раз. Но я не только читаю – я ведь играю в оркестре.
– Каждый день?
– Да, каждый день, утром я читаю, а потом иду в летний театрик, в сквер, играть в оркестре.
– Никто не пристает к вам, не пытается скрутить, обидеть вас?
– Нет. Почему-то нет. Почему-то никто меня не трогает.
– Скажите, – не вытерпев расспросов Вагаскова, стараясь говорить деликатно, немецкий офицер напряженно слегка наклонился к человеку, – в этом городе есть еще книги? Есть место, где книг было бы много?
Мгновенье человек растерянно, заторможенно смотрел перед собой.
– Наверно, есть. Но я не могу вспомнить. Я смогу вспомнить – потом, когда будет буря.
– Буря?
– Да. Каждый день бывает буря. Когда бывает буря, я могу вспомнить, но не о книгах – не о тех, что у меня, а что-то другое… О городе, о разных местах в городе, о том, что было, о том, где какие находятся здания… Кажется, есть такое здание, но я не помню. Я смогу вспомнить…
Немецкий офицер почти ласково приблизил свои глаза к глазам человека.
– Нам нужна всего одна книга. Она называется Книга Вотана. Вы что-нибудь знаете о ней?
Губы человека беззвучно двигались.
– Книга Вотана… Да, там может быть такая книга. Там много таких книг. Почти таких… Но я не помню, как пройти в это здание. Но я вспомню – во время Бури.
Глаза офицера сверкнули.
– Когда будет буря?
Закрыв глаза, мгновенье человек шевелил губами.
– Скоро. Теперь, наверно, скоро. Все будет в дожде, начнется молния, будет гром. Те, что на улице, или уйдут с улиц, или совсем обезумеют. Но я вспомню… Наверно, вспомню.
– Вы сможете проводить нас туда?
– Смогу.
– Вы не будете бояться, – вдруг спросил Вагасков, – ну тех, обезумевших?
Человек помотал головой.
– Нет. Во время Бури они не трогают таких, как я. Может, не замечают… Они трогают только таких, как они.
– Сражаются?
– Да. Каждый день, во время Бури сражаются – друг с другом.
– А вы знаете еще таких, как вы?
Глаза человека словно подернулись поволокой.
– Знал… Раньше… Немного – двоих или троих… Но мы потеряли друг друга. Давно.
– Довольно. – Немецкий офицер, нахмурившись, вновь, стараясь чуть сдерживать себя, наклонился к человеку. – Итак, как только начнется буря, вы проводите нас к дому, где может храниться Книга Вотана. Мы правильно поняли вас?
Человек растерянно поморгал.
– Да, смогу.
– Прекрасно. – Немецкий офицер обвел взглядом комнатку. – Мы могли бы чем-то помочь вам?
– Нет, не надо. У меня все хорошо.
– Прекрасно. – Немецкий офицер встал. – Мы могли бы немного приоткрыть окно?
Человек растерянно посмотрел кругом. – Наверно… Только не здесь. На кухне…
Встав, Вагасков, немец, еще несколько человек прошли на кухню, я пошел за ними. Приоткрыв тяжелую штору, немец окинул взглядом кусочек улочки и угол маленького дворика, присыпанные моросящим дождем. Опустившись на пол, подтянув колени, человек сел спиной к окну, зябко обхватив себя, глаза его, помутнев, потухли; полузакрытые веками; губы чуть шевелились.
– Скоро… Скоро…
Поборов мгновенно накатившее желание вернуться в комнату, к стеллажам с книгами, я тоже сел на пол. Немецкий офицер неотрывно смотрел в щель, приоткрытую портьерой, немцы о чем-то тихо переговаривались, кто-то из наших, подойдя к нищему буфетному шкафчику, молча рассматривал давно остановившиеся тускло раскрашенные фарфоровые часы. Прошло полчаса или немногим меньше, когда легкое, неровное позвякиванье, словно что-то длинное и железное мелко билось о такое же тонкое и длинное железо, нарушило тишину, в комнате внезапно потемнело, немецкий офицер рывком откинул половину шторы, гремящая масса воды словно единым черным ударом рухнула на землю, зазмеилась беззвучная молния, где-то далеко прокатился гром. Молния ударила очень близко, шум дождя за окном почти мгновенно превратился в единый нарастающий рокот. Привстав, с оживлением окинув взглядом комнату, человек быстрым, сбивающимся шагом приблизился к прихожей и к выходной двери, мимоходом, отрешенно оглянувшись на нас.
– Кажется, оно… Будет… Сейчас будет…
Быстро следуя за ним, немец с беспокойством взглянул на него.
– Вам не следует надеть что-то поплотнее?
На вешалке у двери висели шарф и старая шляпа.
– Нет… Не сейчас… Сейчас не нужно.
Вслед за человеком, не запершим за собой двери, мы скатились по лестнице, с трудом, преодолевая внешнее усилие, раскрыв дверь, мы выбрались на улицу. Дождь, беспрерывно меняя направление, колотил землю, странные, очень низкие тучи почти не давали света, молния сверкала то привычно змеясь, то плоско-растреснуто, словно низкой горизонтальной паутиной подпирая небеса. Схватив за ворот человека, немец приблизил свое лицо к его лицу.
– Вы знаете? Знаете, куда идти?
Быстро оглядев дворик, словно удивляясь чему-то, человек неожиданно прямо взглянул в глаза офицеру.
– Да. Знаю. Идемте.
Сгибаясь под струями водяного ветра, мы двинулись за ним. Бьющиеся водяные потоки пронизывали улицы, пройдя несколько пустых улиц, лишь на следующей, в свалке и грязи недостроенного дома мы увидели черную массу людей – вооруженные ломами, кирками, выломанными кольями, какими-то искореженными сварными металлическими штативами, они били и рвали друг друга – ни следа отрешенной дневной заведенности не было в этом – беспорядочно сцепившись, лицом к лицу, конвульсивно и озверело, лихорадочно и наотмашь они били друг друга, чтобы убить. Все новые люди присоединялись к побоищу; словно не обращая внимания на них, не отворачивая, с неожиданным хладнокровием человек вел нас прямо через свалку, обходя сцепившиеся клубки бьющихся; точно так же никто из них, с искаженными слепыми лицами, не обращал внимания на нас.
Следующая улица вновь была пустынной, только в конце ее двое в длинной рваной одежде, пытаясь разбить друг друга об угол дома, толклись, сцепившись, у перекрестка, середина улицы была чем-то завалена, вылетевший из-за поворота мотоциклист, выжав газ, с разгону вонзился в наваленную рухлядь – подскочив и взмыв в воздух, перевернувшись по высокой петле, мотоцикл вместе с седоком рухнул на асфальт; вздрогнув, слепыми движениями, в несколько рваных, натужных толчков выбравшись из-под мотоцикла, с трудом встав, ковыляя на одной ноге, волоча другую, мотоциклист, держась за стену дома, двинулся к дерущимся, остановившись и подобрав с асфальта металлический прут, секунду отдохнув, он вновь продолжал вдоль стены двигаться к ним.
Свернув в переулок, спрыгнув по насыпи и перебравшись через невысокий бетонный забор, мы пошли по железнодорожным путям, черневшие кое-где железнодорожные составы заливала вода. Поднявшись по насыпи и вновь перескочив через заборчик, через несколько пустых, захламленных переулков, мы вышли на длинную, плотно застроенную улицу – рассеянные группки людей, бившихся арматурой и велосипедными цепями, виднелись кое-где у витрин; прижимаясь к домам, чтобы не попадать под самую толщу дождя, мы двигались вдоль улицы. Сумрак покрывал все, в небесах скакала молния, гром прокатывался в разные стороны, но в разгоне бури словно что-то уравновесилось – во вспышках и ударах, в густой ровной дроби дождя словно установилась какая-то тяжелая однообразная размеренность. Словно чьи-то лица померещились мне за стеклами в верхних этажах дома напротив; проходя мимо встроенной в длинный дом арки, мы остановились – стоя под аркой у открытой двери на пороге, девочка в коротком сером платьице, закрыв глаза и подняв одну руку, пела песню. Быстро оглянувшись, щурясь под потоками дождя, человек нервно нашел в массе идущих за ним людей лицо немецкого офицера.
– Скоро… Очень скоро…
Миновав улицу, мы свернули в другую, дождь хлестал вдоль пустых мостовых; невольно взглянув в сторону и наверх, выше крыш, сначала не поверив, решив, что мне что-то мерещится сквозь пелену дождя, я пригляделся – какой-то странный длинный навес, словно огромный, далеко тянущийся балкон, нависал над городом, покрывая едва ли не половину его отдаленной части – за ажурно-четкой гранитной оградой видны были горящие фонари, кроны деревьев и крыши каких-то удивительно красивых зданий. Вслед за мной увидев это, едва не остановившись, люди смотрели туда же; проследив за направлениями взглядов, человек поспешно оглянулся.