Сэм Ваагенаар – Мата Хари. Подлинная история легендарной шпионки XX века (страница 41)

Если бы в качестве свидетельницы вызвали Марту Ришар, то она могла бы подтвердить сказанное Матой Хари. Как она сама через много лет напишет в своей книге, военно-морской атташе в Мадриде, Ганс фон Крон, сделал ей на прощание подарок. Когда она ему сказала, что навсегда уезжает во Францию, то «он предложил мне ограненный драгоценный камень, который купил у ювелира в Барселоне». И когда Марта Ришар, незадолго до отъезда из Мадрида, открыла немецкому послу, что была любовницей фон Крона, она сказала ему: «Я принесу вам доказательство, что он содержал меня на деньги, которые были предоставлены в его распоряжение для оплаты услуг шпионов».

Лейтенант Морне сменил направление атаки. Если она приняла от немцев 20 тысяч или даже 30 тысяч франков — все равно за что, — почему тогда она требовала от французов миллион? Ответ у Маты Хари был готов — потому что в этот раз она всерьез собиралась помочь — помочь французам! И с теми связями, которые у нее были, это была бы настоящая помощь. Теперь она хотела шпионить по доброй воле, и это, конечно, стоило своих денег.

Но и такое объяснение не впечатлило жюри. Морне перешел к следующему пункту: почему она скрыла от капитана Ладу, что получила предложение от Крамера в Голландии? И почему она рассказала фон Калле, что французы ее завербовали?

Мата Хари посчитала вопросы лейтенанта Морне совершенно бессмысленными — или он вообще не понимает, что происходит в голове женщины, когда та не только может, но и даже должна использовать разные стратегии для достижения своей цели. Не было никакой причины, сказала она, чтобы сообщать Ладу о предложении Крамера. Она взяла деньги, верно, но она ничего немцам не дала взамен. Что касается фон Калле, то полковник Данвинь просил ее выудить из него информацию, и именно для французов. А так как она уже тогда хотела после возвращения из Лондона вернуться домой в Голландию, то понадеялась получить от него разрешение на транзитный проезд в Гаагу через Германию. Она уже тогда прекрасно знала, что ни в коем случае не поедет снова через Англию!

Мата Хари показала себя твердой. За это время она уже поняла, что мужчины, сидящие напротив, хотят упрятать ее в тюрьму. Логика была на ее стороне. И потому ей казалось совершенно логичным задать жюри встречный вопрос: разве вернулась бы она хоть когда-то в Париж, если бы чувствовала себя хоть в минимальной степени виновной в шпионаже в пользу Германии, после того, как ее уже раз арестовывал Скотланд-Ярд? Это же было бы полным безумием!

А что с ее номером Х-21, упоминаемым в радиограммах, который, по ее собственному признанию, присвоил ей Крамер во время их беседы в Гааге? Это ничего не значит. Это была идея Крамера, которой она не придала никакого значения.

Тема казалось исчерпанной. Лейтенант Морне прошелся по всем пунктам точно так, как их подготовил для него капитан Бушардон. И все равно по каждому из пунктов у него не было ни одного настоящего доказательства, кроме тех, где речь шла об отдельных людях, с которыми общалась Мата Хари. Но ни эти немцы, ни полученные ею деньги не давали однозначно положительного ответа на вопрос, занималась ли она шпионажем и могла ли представлять собой угрозу безопасности Франции. Ничто не указывало однозначно на то, за что ей на самом деле заплатили эти деньги.

Но лейтенант Морне и жюри были довольны ходом процесса. В деле были замешаны немцы и деньги. В Париже 1917 года этого уже было достаточно.

Пришло время допроса свидетелей. Лейтенант Морне объявил, что двое из них не смогли явиться на суд — капитан Маслов и лейтенант Аллор.

Перед столом судей предстал Жюль Камбон, встав как раз между Матой Хари и лейтенантом Морне. Он не давал никаких комментариев. Он лишь подтвердил, что она никогда не задавала ему никаких вопросов политического или военного содержания. На вопрос, почему она назвала его в качестве свидетеля, Мата Хари дает простой ответ: месье Камбон был послом во многих важных местах. Он занимал — и занимает сейчас — одну из самых важных должностей во Франции.

Но для жюри эти показания мало что значили. Слухи об отсутствующих немцах и донесения сомнительных агентов весили на чаше правосудия больше, чем строго личное мнение высокопоставленного французского чиновника.

Адольф-Пьер Мессими, военный министр Франции в момент начала войны, который в свое время писал Мате Хари в Берлин, что не может навестить ее, тоже был приглашен в качестве свидетеля защиты.

Мессими за это время стал генералом. Он не приехал на суд. Его жена написала подполковнику Сомпру письмо, где объясняла, что ее муж в данный момент так сильно страдает от ревматизма, что не может даже выйти из своей комнаты. Кроме того, писала она, все это дело, возможно, основывается на какой-то ошибке, потому что ее муж без сомнений никогда не был знаком с упомянутой персоной.

Согласно Бушардону, зачитывание письма жены Мессими было единственным веселым моментом на заседании. Мата Хари громко засмеялась, и ее смех был заразительным. Она крикнула: «Да уж, хорош! Он никогда меня не знал! Вот так бесстыдство!»

Точно так, как в Мадриде было два «фон К.», так и во французском кабинете министров в 1914 году было два «М-и»: министр внутренних дел месье Леон Мальви и военный министр Адольф-Пьер Мессими. В марте 1926 года, когда одна газета упрекнула Мессими, что он был в очень близких отношениях с Матой Хари, он объяснял: «Еще четырнадцать лет назад эта женщина всеми доступными ей средствами и всеми силами ее искусства соблазна пыталась сделать меня своим любовником». Все это неправда, утверждал Мессими. Он написал Мате Хари якобы только для того, чтобы ей отказать. Так как компрометирующее письмо на официальном бланке министерства было подписано лишь «М-и», уже тогда с Мессими спутали его коллегу. В 1917 году Жорж Клемансо обвинил Мальви в государственной измене и на пять лет сослал в Испанию. По возвращении он был реабилитирован. Правда о «М-и — Мессими» за это время уже вышла на свет. В 1926 году Мальви опять стал министром внутренних дел. Но когда в парламенте его снова обвинили в том, что он был любовником Маты Хари, Мальви без сил упал на пол.

Вызывались и другие свидетели: маникюрщица, прорицательница, Анри де Маргери. Никто из них не сказал ничего, что могло бы существенно подкрепить аргументы — ни защиты, ни обвинения. В конце первого дня процесса дело против Маты Хари по-прежнему основывалось на одном-единственном аргументе — материалах из досье капитана Бушардона.

24 июля 1917 года, в семь часов вечера, в то время, когда немцы бомбили Нанси, «не причинив больших потерь», а союзники отбили у немцев позицию «Калифорния» в районе Шмен-де-Дам, председатель объявил, что «так как члены суда и обвиняемая нуждаются в отдыхе, согласно статье 129, параграф 1 военного кодекса» объявляется перерыв в заседании, продолжение которого назначается на следующее утро, 25 июля 1917 года, 9.00, и попросил членов военного суда прибыть на заседание к этому времени. Потом он приказал охране увести подсудимую, которую вернули в тюрьму.

Во второй раз за этот день Мата Хари прошла путь из зала суда к «Консьержери» — вниз по винтовой лестнице, через четыре этажа, затем по тоннелю и через дворы в тюрьму, где камеры разделялись на два этажа железными каркасами от кроватей.

Когда члены суда в этот вечер шли домой, они выносили с заседания только свои личные впечатления о ней — впечатления о женщине, которая в Париже начала века жила в роскоши и имела бесчисленных любовников. Единственным другим их впечатлением было впечатление об ее виновности, основанное на накоплении обвинений.

Глава 25

Следующее утро принесло повторение процедуры дня предыдущего. Присяжные в половине девятого заняли свои места. Перед подполковником Сомпру снова высилась гора сборников законов. Мату Хари в сопровождении мэтра Клюне ввели в зал суда. Публике, как и вчера, пришлось покинуть зал. Теперь все происходило очень быстро. Подполковник Сомпру поручил секретарю зачитать показания тех свидетелей, которые не смогли приехать лично. Среди них были и показания Вадима Маслова. Он заявлял, что связь с Матой Хари мало значила для его сердца. Он тоже был осторожен и очень боялся. Затем Мату Хари и мэтра Клюне спросили, хотят ли они что-то сказать по этому поводу.

Обвинитель, лейтенант Морне, взял слово. Он красноречиво описал зловредное поведение Маты Хари и потребовал, чтобы «обвиняемая Зелле была признана виновной по всем предъявленным ей пунктам обвинения». Мату Хари и ее адвоката снова спросили, желают ли они по этому вопросу высказаться. Им было мало что сказать. Они могли лишь подтвердить их предыдущие высказывания. Мата Хари продолжала настаивать на своей невиновности.

В своей большой, эмоциональной, но малоубедительной речи, занявшей большую часть послеобеденного заседания, мэтр Клюне доказывал невиновность своей подзащитной. Многочисленные слова, сказанные на этом втором дне процесса, почти не имели значения. Это были почти исключительно слова, которые требовал закон: должны быть заслушаны показания свидетелей, должны состояться подведение итогов и объяснение законодательных тонкостей, должно быть выступление адвоката. Всего этого требовали параграфы в трех сборниках законов, лежащих на столе председателя суда.