Сэм Кин – Во имя Науки! Убийства, пытки, шпионаж и многое другое (страница 44)

Русские от безысходности пошли на большой риск и через несколько недель отправили Голда в Кембридж, к сестре Фукса Кристел. Голд приехал с книгой и коробкой конфет для ее детей – племянника и племянницы Клауса. Кристел тоже понятия не имела, куда пропал брат. Но Голд проявил настойчивость и, совершив несколько безрезультатных поездок, однажды январским днем заметил Фукса, сидящего в гостиной дома Кристел. Должно быть, у него резко отлегло от сердца – ведь от их последнего контакта прошло семь месяцев. Но облегчение длилось недолго. Когда Голд постучал, Кристел открыла дверь и резко отшила его, сказав, что брат не желает его видеть. Ему лучше приехать через два дня. Голд ушел ошарашенный и в расстроенных чувствах – он совершил длительную и дорогую поездку, чтобы увидеться с другом, и не имел возможности найти время еще для одной поездки.

Тем не менее, как и было сказано, через двое суток он вернулся, даже с новой коробкой конфет для детей. На этот раз Фукс вышел из дома, и во время прогулки извинился перед Голдом, объяснив, что муж Кристел был дома и их встреча могла вызвать подозрения. Потом оба вернулись в пустой дом, пообедали, Фукс перешел к формальностям и сделал выговор Голду за то, что его слишком частые визиты могут компрометировать его сестру. Отныне они будут встречаться в Санта-Фе.

Голд застонал. Это означало необходимость еще более длительных, более дорогих поездок. Нельзя ли встречаться где-нибудь в другом месте? Фукс ответил отказом: он был слишком важной фигурой, чтобы часто отлучаться. Он достал карту Санта-Фе и автобусное расписание и сказал, что следующая встреча состоится 2 июня.

Перед тем как расстаться, Фукс передал Голду запечатанный конверт, сказав, что это «исключительно важно». Он не шутил: внутри находились первые чертежи плутониевой бомбы. Голд, в свою очередь, передал Фуксу «рождественский подарок» от Советов. Это был тонкий красивый бумажник с конвертом, набитым мелкими купюрами по пять, десять, двадцать долларов на общую сумму в 1500 долларов (20 000 на сегодняшний день). Подарок вызвал у Фукса раздражение. Как вспоминал Голд, «Фукс держал конверт с полутора тысячами долларов, словно какую-то грязную вещь». Я работаю не за деньги, бросил он. Такая реакция порадовала Голда: как и он сам, Фукс руководствовался не материальными интересами. Ему удалось уговорить Фукса принять бумажник, а деньги он потом вернул советским.

Незадолго до поездки в Нью-Мексико Голд встретился в баре с советским куратором, которого знал как «Джона», чтобы уточнить детали. Чтобы избежать возможной слежки, Джон приказал Голду отправиться на юго-запад кружным путем, поездом и автобусом, делая пересадки в Калифорнии, Денвере и Эль-Пасо. Но тут Голд впервые решил проявить себя. Он уже взял в «Пенн Шугар» аванс в 500 долларов на поездку и не мог позволить себе тратить лишнее время. Он настоял, что поедет напрямую.

Если в этом споре Голд победил, то во втором, более важном, который состоялся в тот же день, ему было суждено уступить. Обговорив детали встречи с Фуксом, Джон сообщил Голду нечто неожиданное: у русских был еще один шпион в Лос-Аламосе, техник. Этот шпион во время поездки Голда будет в Альбукерке, поэтому ему следует заехать туда и взять кое-какие бумаги.

В любом нормальном бизнесе это выглядело бы вполне разумной просьбой. Но в шпионаже это недопустимое нарушение безопасности, огромный риск. Голд все понимал и, чувствуя свою значимость, решил воспротивиться еще раз. «Я встал на дыбы и почти грубо отказался», – вспоминал он.

Но на сей раз Джон остудил его. «Я отвечаю за каждый твой шаг, идиот! – рявкнул он. – Ты не понимаешь, насколько важна эта поездка в Альбукерке».

Выслушав тираду, Голд отступил и, как обычно, согласился. Джон выдал ему листок тонкой бумаги с адресом в Альбукерке и фамилией агента – Грингласс, а также половину крышки от коробки «Джелло», разрезанной зигзагом. У Грингласса, сказал он, будет вторая половина, совпадающая.

Автобус Голда прибыл в Санта-Фе в субботу, 2 июня, в половине третьего дня. Чтобы убить полтора часа до назначенного времени, он приобрел в местном музее карту и отправился гулять вдоль реки. Речка выглядела жалкой, подумал он, меньше, чем большинство ручьев у него дома.

Потом появился Фукс на запылившемся синем бьюике. Они проехали в безлюдное место и недолго прогулялись пешком. Фукс рассказал о работе над плутониевой бомбой и заверил Голда (ошибочно), что война закончится раньше, чем она будет готова для применения против Японии. Затем он передал Голду пакет, и они расстались. В целом нормальная, деловая встреча.

Вторая встреча оказалась совсем иной. Голд приехал в Альбукерке на автобусе в восемь вечера и сразу же отправился по адресу, написанному на листке бумаги, – Хай-стрит, 209. Он нервничал, имея при себе документы от Фукса, и хотел как можно скорее покинуть город. Однако Дэвида Грингласса дома не оказалось: они с женой ушли в кино.

Обескураженный, Голд решил взять номер в отеле, но его всюду встречали со смехом. Вокруг Альбукерке располагалось несколько военных баз, и по субботам в отелях свободных мест не бывало. Наконец один полицейский посоветовал ему обратиться в пансион, где Голд выпросил жалкую раскладушку и переночевал в коридоре. Всю ночь за окном завывали полицейские сирены.

Реконструкция коробки «Джелло», которая служила опознавательным знаком при встрече Гарри Голда с Дэвидом Гринглассом (с разрешения U.S. National Archives and Records Administration).

Наутро Голд отправился на Хай-стрит, 209, поднялся по лестнице и постучал. Когда дверь открылась, он от неожиданности чуть не свалился с лестницы. Открывший ему мужчина был в армейских брюках. Голд не представлял, что в деле, которым он занимался, замешаны и американские военные.

Собравшись с силами, Голд сказал, что ему нужен Грингласс. Мужчина ответил, что это он, после чего Голд произнес пароль: «Меня прислал Юлиус». Грингласс охнул, впустил его в квартиру, а потом извлек из женской сумочки кусок картонной крышки «Джелло». Голд достал свою. Половинки совпали. Не желая терять времени, Голд спросил, подготовил ли тот материалы. Грингласс ответил отрицательно, заметив, что не ожидал визита. Голду надо будет зайти во второй половине дня.

Недовольный Голд ушел, позавтракал и стал ждать. Когда он вернулся, Грингласс предложил ему прогуляться под палящим солнцем. Затем произошел обмен. Грингласс передал пакет с диаграммами взрывчатых линз – одного из важнейших компонентов плутониевой бомбы. Голд вручил Гринглассу 500 долларов, сумму, достаточную тогда для оплаты аренды квартиры в течение шестнадцати месяцев, – неплохой доход для техника. Как и Фукс, Грингласс выразил недовольство, но по иной причине. «А что, больше нельзя было?» – спросил он. Голд презрительно пробормотал, что передаст пожелание.

Этим же вечером Голд сел в поезд, идущий на восток, и двое суток трясся в вагоне, радуясь, что все кончилось благополучно. Но дополнительная поездка в Альбукерке на самом деле обошлась очень дорого. Так получилось, что у Дэвида Грингласса в Нью-Йорке жила сестра по имени Этель, которая была замужем за человеком по имени Юлиус Розенберг.

Разумеется, Голд и Фукс были не единственными учеными, испорченными коммунизмом. Один из коллег Фукса по Лос-Аламосу, восемнадцатилетний вундеркинд по имени Тед Холл, тоже занимался шпионажем в пользу Советов; один канадский физик даже передал небольшое количество расщепляемого урана. Но, возможно, крупнейшим преступником был биолог Трофим Лысенко.

Лысенко родился в 1898 году на территории нынешней Украины в крестьянской семье. До тринадцати лет он не умел читать и писать. Тем не менее после революции 1917 года в России он окончил парочку сельскохозяйственных учебных заведений, где начал размышлять о новых методах выращивания гороха в условиях долгой суровой русской зимы. Эксперименты его были плохо продуманы (а результаты, скорее всего, подтасованы), но сама идея в 1927 году удостоилась одобрения в главной государственной газете страны. Бедняцкое происхождение – в народе его называли «босоногим профессором» – тоже способствовало его популярности в коммунистической партии, которая восхваляла крестьян. В середине 1930-х годов он стал главным лицом советского сельского хозяйства, взойдя таким образом к вершинам советской науки.

Единственная проблема заключалась в том, что у Лысенко были сумасбродные научные идеи. В особенности он не жаловал генетику. Генетики в ту эпоху делали акцент на неизменных признаках: растения и животные обладают устойчивыми характеристиками, закодированными в генах, которые передаются потомству. Будучи биологом на словах, Лысенко отрицал эти идеи как реакционные, отчасти потому, что злейший враг Советского Союза – нацистская Германия в извращенной форме поддерживала генетику своим утверждением идеи господствующей расы. Но в борьбе с фанатиками правого толка Лысенко впал в собственный, левацкий фанатизм и в этом занимал такую же антинаучную позицию, как и нацисты. На самом деле он дошел даже до полного отрицания существования генов. Он отстаивал марксистскую идею о том, что растения и животных формирует окружающая среда. Если поместить организм в соответствующие условия и правильным образом его стимулировать, говорил он, можно видоизменять его почти до бесконечности. Самое главное – окружающая среда.