Сэм Холланд – Человек-эхо (страница 33)
Да, тот же зуд она все равно чувствует. Или щекотку. Но ни острой, ни тупой боли. По крайней мере, в физическом плане.
— Так вот почему… — начинает Гриффин, показывая на ее голову, и она кивает. — А что, по-моему, совсем неплохо, — добавляет он через секунду.
— Это не так.
Этот диагноз ей поставили только в шесть лет. К тому времени она успела откусить кончик языка, заработать больше переломов, чем могла припомнить, и личное дело в органах социальной опеки. Она могла прыгнуть с самой верхней ступеньки лестницы, беззаботно катясь кубарем до самого низа. Держать руку над зажженной свечой, глядя, как на обожженной коже появляются волдыри. Родители дошли до помрачения рассудка. До одиннадцати лет Джесс практически постоянно была в гипсе.
Когда дети в школе выяснили это, то стали щипать и пинать ее, чтобы проверить, что это правда. Позже ее реакцией стало давать сдачи — устраивать кровавые разборки, в которых она всегда побеждала.
Став старше, Джесс выяснила, чем это может быть чревато. Ей полагалось регулярно проверять каждый дюйм своего тела на предмет порезов и синяков, любых признаков каких-либо повреждений. Одним из главных поводов для беспокойства были внутренние кровотечения — ее грудь могла переполниться кровью, разрывая ее изнутри. Она могла умереть, прежде чем осознала бы это. Но Джесс всегда была слишком беззаботной для этого. Слишком бедовой и отчаянной.
Она объясняет все это Гриффину. Он лишь просто не сводит с нее глаз. Вроде как о чем-то думает.
— Так что откуда тебе знать, что у тебя нет кровоизлияния в мозг? — спрашивает он.
— Никак. Это врачи сказали бы.
— А вдруг?
— Нет.
Опять длинная пауза.
— Если ты откинешь коньки, мне придется выбросить твое тело где-нибудь в лесу, — произносит наконец Гриффин с едва заметной улыбкой. — Договорились?
Джесс кивает.
— Договорились.
Он перекатывается на живот, несколько раз бьет кулаком в подушку, потом плюхается на нее лицом и бубнит:
— Но вообще-то я серьезно. Тебе нельзя постоянно такое с собой вытворять.
Она слышит, как замедляется его дыхание, когда он проваливается в сон. Ей все это уже не раз говорили, но в устах Гриффина это звучит по-другому.
После происшествий с бритвенным лезвием муж обычно ее строго отчитывал.
— Не понимаю, почему ты постоянно это делаешь, — сказал он ей как-то раз. — Ты ищешь внимания? Или пытаешься покончить с собой?
Это не было ни то ни другое, и похоже, что Гриффин молча признал это. В отличие от Патрика. В день их свадьбы Джесс случайно подслушала один разговор.
— Она слишком хороша для тебя, — говорил его шафер. — Ты откусил кусок не по зубам.
Патрик тогда только рассмеялся. Это было уже под вечер, и от изрядной дозы алкоголя он стал не в меру речист.
— Иметь под рукой такую шикарную женщину никогда не вредно для карьеры, — отозвался Патрик. — И ты и понятия не имеешь, что она собой представляет, дружище. — Джесс увидела, как ее новоиспеченный муж крутит пальцем у виска. — Совсем того, — добавил он со смехом.
Ей стало обидно. Но она знала, что он прав.
Джесс никогда не упоминала мужу об этом разговоре. В тот день она дала себе слово исправиться, стать лучше. Но все становилось только хуже. Не помогала никакая психотерапия. Все оставалось по-прежнему.
Пока ее дом не сгорел дотла, а ее мужа не убили.
Все еще голая под одеялом, Джесс придвигается к Гриффину. Подсовывает под него ноги, прижавшись всем телом, и он что-то бормочет во сне, обхватив ее своей ручищей за плечи.
Может, гадает она, впитывая его тепло, может, ключ не в том, чтобы избавиться от безумия. Может, надо просто найти кого-то столь же потерянного и сломленного, кто все поймет.
Глава 31
В руке у него нож, клинком вверх. Нож большой и острый. Он медленно срезает кусок мякоти с яблока, съедает. Получает удовольствие от мысли, что на лезвии могли остаться следы крови — что, может, вместе с яблоком он потребляет сейчас останки каких-то своих жертв.
Здесь холодно. Он подвесил в углу комнаты единственную голую лампочку, но она еле теплится, и свет ее едва достигает пола самодельного земляного погреба.
Но он видит ее глаза, направленные на него. Два белых кружка с красным ободком, сияющие с грязного лица.
Вырыть яму под фундаментом было тяжелым и изнурительным делом, но он знал, что без этого никак. Яма совсем небольшая — около восьми футов в глубину — сырая, глинистая. Вчера ночью лил дождь, и на дне скопилось примерно на фут стоячей воды. Она опять начинает умолять его, стоя там в грязи. Говорит, что замерзла, — молит отпустить ее. Говорит, что позволит ему заняться сексом с ней; она сделает все, что он велит.
Эта мысль злит его. Он и так ее отымел бы, если б сам захотел, а не когда она скажет, что можно. Трахнул бы ее во все дыры, едва только притащив сюда. Даже со связанными руками она пыталась вырваться, умоляла, лягалась, но эти попытки лишь раззадоривали его; его удары ложились точно ей в лицо, заставив умолкнуть.
И обнадеженный вид после… Она думала, что это все. Что теперь он ее отпустит. Но надежда быстро слетела с ее лица, когда он приволок ее сюда и засунул в эту дыру.
Чтобы она окончательно заткнулась, он отыскал длинную доску и отделал ее ею. Просунувшись вниз в дыру в цементном полу, все бил и бил ее без остановки. Поначалу она пыталась уворачиваться, но как только он хорошенько угодил ей по голове и, ошеломленная, она съежилась в грязи на дне, ему удалось и в самом деле задать ей перцу.
Теперь ему хорошо видны все эти покрытые грязью синяки и ссадины, все еще кровоточащие и сырые корки засохшей крови. Он опять слышит снаружи шум дождя — глинистые стенки вновь блестят от влаги, скоро в яме еще прибудет воды. Отрезает еще кусок яблока и кладет его в рот.
Этот дом — как раз то, что надо. Он годами стоял пустым, отошедший после смерти отца государству и просто оставленный гнить. Во многом как и он сам, в том детском доме. Понемногу вокруг пустели и остальные дома. Никто не хотел жить рядом с местом двойного убийства, а уже тем более в доме, в котором это произошло. Никто, кроме него.
— Теперь уже недолго, — говорит он, и она опять умоляюще смотрит на него. Он бросает огрызок яблока в яму, и она бросается к нему — грязное изголодавшееся животное, каким на самом деле и является; ее цепи звенят, когда она барахтается в мутной воде. Он смотрит, как она находит огрызок в грязи и жадно съедает его, — и кривит губы от отвращения.
От этой он будет только рад избавиться. Она для него в данный момент не больше, чем какая-то вещь в его владениях, но реальность в виде ежедневного лицезрения этой вонючей, заполненной дерьмом ямы — вовсе не то, что доставляет ему удовольствие. Правда, может…
Он смотрит на шнур удлинителя с зачищенными концами. Может, эта часть и доставит ему удовольствие.
Берет провод за изоляцию, чуть повыше оголенных медных жил, а потом тянется и вставляет вилку в розетку. Подтаскивает ее за цепь поближе, и она все видит — и провод у него в руке, и металл, обмотанный вокруг ее запястий и туловища. Смотрит на воду у себя под ногами…
— Пожалуйста… — начинает она, но слова застревают у нее в горле, когда ее бьет током.
Она коротко вскрикивает, ее тело конвульсивно подергивается, а потом падает в воду.
Он улыбается. Да, пожалуй, эта часть и вправду ему удалась.
День пятый
Пятница
Глава 32
Пятница, и все идет своим чередом. Штабная комната вновь полна народу, все явились без опоздания. Только Ноя пока не видно. Все детективы понимают, что есть дело, которое надо сделать.
Кара сидит рядом с Шентоном, изучая улики, собранные с места преступления «под Дамера». Результаты по отпечаткам пальцев и образцам крови пока не поступили, но из лаборатории прислали фотографии других вещественных доказательств, собранных в квартире.
Тоби внимательно изучает фото на экране, высматривая что-нибудь, на что стоит обратить внимание. Кара видит пришедшего на работу Ноя — он приветственно поднимает руку, кидая в рот ментоловую таблетку и тут же вступая в разговор с кем-то из детективов. Все в привычном режиме.
Она опять переключает внимание на экран. На нем мусор из мусорного ведра — обертка от батончика «Марс», клочок зеленой бумаги, парковочный талон…
Кара показывает на него:
— Не увеличишь?
Шентон выполняет ее просьбу. Этот талон — вроде бы полная чепуха, едва ли стоит упоминания. «Оплатить и предъявить» на одной стороне, потом дата, время и набор из шести цифр.
Тоби указывает на цифры.
— Наверняка местоположение автомата, — говорит он. — Каков шанс найти камеру видеонаблюдения в этом районе?
— Стоит проверить, — отзывается Кара.
Он делает себе пометку и переходит к следующему фото — на нем обрывок какого-то письма, чего-то вроде рекламной листовки, на конверте надпись: «Жильцу квартиры 214». Потом еще какие-то бумажки, многие скомканные и порванные, так что сразу и не разберешь, что это такое.
Шентон хмурится и что-то бурчит про себя. Кара смотрит на него.
— Проблема? — спрашивает она. Она знает, что эта часть полицейской работы скучна и монотонна, но иногда это единственный способ получить зацепку.
— Нет, просто… — Шентон примолкает, и Кара останавливает на нем взгляд. — Посмотрите на этот беспорядок. На весь этот мусор, на все эти обрывки. Это не похоже на него.