Селия Фремлин – Ревность (страница 9)

— Ничего, спасибо. Я подожду, — ответил Волкер.

Да уж, придется подождать, мрачно подумала Розамунда, ополаскивая заварочный чайник кипятком. Законы гостеприимства не позволяли ей выместить раздражение на немногословном госте, а потому Розамунда с яростью мысленно набросилась на сына, мирно почивающего наверху, безответственного автора всего этого безобразия. Какого черта он притащил домой это отвратительное бессловесное существо, как кошка приносит дохлую птицу, и свалил на мать непосильную задачу развлекать его? Ну-ка, пусть сам поднимается, сам делает тосты, пусть его воскресное утро будет испорчено. Сам заварил, сам пусть и расхлебывает.

Розамунда подошла к двери и, задрав голову, позвала:

— Питер! — Потом поднялась на площадку и крикнула еще раз: — Питер! Просыпайся! Спускайся немедленно!

Ответом, естественно, была тишина. Розамунда вошла в комнату сына и, схватив его за плечо, как следует потрясла.

— Просыпайся, Питер! Твой друг уже встал и ждет завтрака. Ради всего святого, иди вниз и позаботься о нем!

— Что за шум? — Питер сел в кровати, протирая глаза. И вдруг до него дошла вся дикость предъявленного требования. — Но ведь сегодня воскресенье! — завопил он. — Сегодня мне не нужно вставать в такую рань!

— А вот придется, — с наслаждением откликнулась Розамунда. — У тебя гость. О чем я тебе и толкую — он внизу, на кухне, ждет завтрака. Ты не можешь бросить его одного.

— Почему это? — Питер уставился на мать зеленоватыми, в искорках, глазами, круглыми от удивления. — Волкеру без разницы.

Розамунда застыла как громом пораженная. А ведь верно — Волкеру без разницы. Он небось и неловкости-то никакой не почувствовал во время их, если можно так выразиться, общения на кухне. Это ей было не все равно. Ее смущал сидящий без дела, набравший в рот воды гость. А молодые люди — или пока еще мальчишки? — просто-напросто плюют на подобные переживания. Говорят, когда есть что сказать; шевелятся, когда есть чем заняться. Ежели ничего такого нет, может, поскучают, но — смущаться? Черта с два! Это удел взрослых — или женщин? — или только пожилых людей?

— У тебя, мам, навязчивая идея насчет гостей, — терпеливо проговорил Питер, словно прочел ее мысли. — Брось. Все нормально. Честно. Волкер отличный парень в этом отношении, он и не ждет, что с ним будут носиться.

Это еще мягко сказано, подумала Розамунда, на минуту представив, как кто-то, выбиваясь из сил, пытается носиться с Волкером. Спорить, во всяком случае, было бесполезно: Питер снова решительно засунул голову под одеяло, а снизу доносились бурные призывы чайника, выкипающего, несомненно, под заинтересованным и безмятежным взглядом Волкера.

Линди появилась в одиннадцать, как раз к завтраку. То есть она заскочила к ним в одиннадцать, а Розамунда — следуя курсу, выработанному ею с тех пор, как обнаружилась взаимная симпатия ее мужа и Линди, — пригласила, уговорила ее остаться. Чем сердечнее, приветливее она будет относиться к Линди, тем меньше будет шансов у кого-либо подозревать ее в ревности — так она рассуждала. А если тебя не подозревают, можно считать, ты ничего такого и не совершал, неуверенно размышляла Розамунда, с улыбкой ставя перед Линди тарелку с беконом и грибами. «Может, если я стану ей улыбаться, приглашать к себе, смеяться ее шуткам, подталкивать их с Джефри друг к другу, может, все эти мелочи однажды срастутся в огромный тяжелый ком, который насмерть придавит мою ревность? Или, что более вероятно, если насильно пичкать Джефри ее присутствием, она вскорости надоест ему хуже горькой редьки? Почему я так себя веду?» — Рука Розамунды застыла над кофейником. — Но ведь думать обо всем этом — и значит быть терпимой и добродушной! Это и есть секрет жен без предрассудков?»

— Хочешь еще кофе, Линди? — Розамунда тепло улыбнулась. — Он сегодня крепкий, как ты любишь.

Линди протянула свою чашку, пробормотав слова благодарности, и улыбнулась в ответ. На секунду обе улыбки встретились в воздухе, словно боевые самолеты, и тут же поспешили в укрытие — к Джефри. Обе женщины хором заговорили с ним.

Розамунда:

— Как думаешь, надо позвонить твоей матери — договориться, когда мы приедем?

Линди:

— Расскажи об этой забавной вчерашней паре. О Пурсерах.

Несомненно, слова Линди оказались гораздо более интересными, а улыбка сверкала гораздо ярче. Поэтому со стороны Джефри было только естественно — и вежливо — ответить ей, а не жене.

— Пурсер металлург. Сам он из Манчестера… — охотно и простодушно начал Джефри, как будто именно такую чепуху человек хочет услышать, когда просит рассказать о ком-то.

— …и раньше не был таким угрюмым, — вставила Розамунда, ласково улыбнувшись неумению мужа быстро добираться до сути в подобных разговорах. — Они страшно переживают из-за своего сынка. Хотя, если верить газетам, он, думаю, ничем не хуже остальных.

— Я не заметила ни в ней, ни в нем ничего плохого, — с нажимом произнесла Линди. — На мой взгляд, всему виной…

Неужели она сейчас скажет «общество»? Неужели Линди действительно собирается изречь подобную банальность, и в присутствии Джефри? Розамунда в душе возликовала. Ни один мужчина, как бы сильно он ни был увлечен, не сможет по-прежнему высоко ценить ум и сообразительность женщины, которая готова выдать за собственную идею такое чудовищное клише.

— …матери, — любезно закончила Линди. — Отцы здесь больше роли не играют, по крайней мере в наше время. Жены им не позволяют.

— Как так? — Джефри был заинтригован. Ему всегда доставляли удовольствие дискуссии — неторопливые, размеренные беседы, особенно по выходным. Казалось, он, молодой лентяй, вновь вернулся в студенческие дни.

— Возьмем тех же Пурсеров, — откликнулась Линди. Розамунда, не в пример Джефри, тотчас сообразила, что социологические выкладки насчет матерей — всего лишь заумное начало какой-нибудь гадости о Норе Пурсер. — Вспомните, как она постоянно встает на сторону мальчика против мужа. Это для него самое обидное. Не то, что сын недостойно себя ведет, а то, что жена использует недостойное поведение сына, чтобы возвести барьер между ними. Она и мальчик по одну сторону, отец — по другую. Понимаете?

В словах Линди был здравый смысл, но и несправедливость тоже. Розамунда ухватилась за несправедливость, сознательно раздула ее, превратила в главный предмет спора. И сама неприятно поразилась собственной ловкости.

— А по-моему, все в точности наоборот! — горячо воскликнула она. — Вильям отвратительно вел себя по отношению к Норе. Нарочно при всех корил, что она плохо воспитала сына. Будто сам не имеет к этому никакого отношения!

— Вполне возможно, так оно и есть, — парировала Линди. — Именно об этом я и твержу. Попробуй взглянуть на все с точки зрения мужчины. — Произнося это, она старательно не смотрела в сторону Джефри, словно говорила исключительно с одной Розамундой. — Только подумай: он платит, и платит, и платит в течение восемнадцати, двадцати лет, а что получает взамен? Неудивительно, что порой он взглянет на своего хмурого, бесчувственного сына и скажет себе: вот расхаживают заработанные мной десять тысяч фунтов; семь тысяч вечеров, которые я в свое удовольствие мог бы провести с друзьями; две тысячи приятных, спокойных выходных дней…

Джефри хохотал, точно Линди отмочила роскошную шутку. Поэтому Розамунда постаралась, чтобы ее возражения тоже прозвучали как хорошая шутка:

— Черт возьми, Линди, таким манером кто хочешь что хочешь посчитает! Хоть я, например, гляну на нашего сына и прикину: вот, мол, идут пятьдесят тысяч часов стирки и…

— Подразумевается, что ты стираешь по восемь часов в день! — быстро перебила ее Линди. — Больше смахивает на управление гостиницей, чем на воспитание сына!

Все снова засмеялись. Это Линди рассмешила их своим остроумием; и за Линди осталось последнее слово в их споре — просто потому, что она правильно сосчитала эти проклятые числа. Кстати, так ли уж правильно? Розамунда все еще пыталась в уме помножить полтора на триста шестьдесят пять и на шестнадцать, когда услышала, как Линди вскользь заметила:

— И конечно, когда в семье только один ребенок, ситуация еще обостряется… Нед ведь у них один? — Она вставила вопрос быстро и с абсолютно невинным видом, как бы желая показать — правда, с некоторым запозданием, — будто совсем забыла, что у Джефри и Розамунды один сын.

— Нет, не один! — объявила Розамунда, торжествуя, словно отыграла очко. — У них еще есть дочка, ей почти пятнадцать. Но мы не часто слышим о Саре, потому что с ней никаких проблем. Если не считать, что она сдвинулась на Т. С. Элиоте[2] и сама себе пишет письма от его имени. По-моему, такую малость и проблемой-то считать грех.

Джефри было захохотал, но тут же и осекся, поскольку Линди хотя и улыбалась, но в ее улыбке ощущалось некоторое замешательство, будто Розамунда сморозила какую-то глупость.

— Да, понимаю, это выглядит забавно, — терпеливо начала Линди. Слишком уж терпеливо, как показалось Розамунде. — То есть с точки зрения чужого человека. Но знаешь, эти девичьи увлечения, если присмотреться повнимательней, вовсе не так забавны. Уж я-то знаю, сама младшую сестру растила. И с годами, если вовремя не проходит, это становится совсем не веселым.

И все. Никаких объяснений. И никакой возможности задать вопрос. Внезапно Розамунду охватило бешенство: теперь за сестрой Линди вечно будет тянуться незримый след туманного намека на некую ненормальность. Но прежде чем ее лицо исказилось гневом, прежде чем милую, неревнивую улыбку сменило совсем иное выражение, вышла заминка. Именно в это мгновение хлопнула входная дверь, да так, что стены задрожали и на полках зазвенела посуда. Все вздрогнули. Затем последовал стук двух велосипедов, прыгающих по ступенькам, со скрипом грохнули ворота и в доме вновь воцарилась тишина.