Селия Фремлин – Ревность (страница 23)

Вопрос привел Карлотту в восторг, по лицу было видно. Но она не стала отвечать на него сразу, нет, сначала она с наслаждением так и сяк покрутила его в уме, посмаковала, словно знаток — хорошее вино.

— Что тебе сказать… Сейчас я иногда думаю, что так оно и было. В ту ночь, когда Джереми стало совсем худо — температура почти 39, а у меня, помнится, за 40 перевалила, — он, бедняжка, все пить просил. И каждый раз, когда я спускалась на кухню, было такое чудное ощущение, что я туда плыву — не иду, а плыву вниз по лестнице, через холл… — Карлотта в качестве иллюстрации легонько помахала руками, будто плывет; в широко открытых темных глазах читалось восхищение поразительной женщиной Карлоттой.

— А не было такого: тебе кажется, ты принесла ему пить, а на самом деле нет, тебе это только приснилось? — продолжала настаивать Розамунда, твердо решившая выжать из Карлотты все до капли.

— Никогда! — Карлотта даже слегка оскорбилась. — Нет, я ни разу не подвела моего малыша, хотя самой было тошно. Каким-то образом мне удавалось оставаться на ногах, держать все под контролем — им ведь всем нужно было внимание, постоянно. За всю ночь не присела ни на минуту… Доктор потом сказал: это чудо, что я не умерла тогда, крутиться целый день и всю ночь с такой температурой! Он сказал, что ни о чем подобном никогда не слышал!..

Розамунда тоже. Разговор продолжался, хотя цели у обеих собеседниц были заведомо разные: Розамунда рассчитывала выведать специфические подробности, Карлотта же вознамерилась сделать главным предметом разговора собственный героизм. В итоге все, что Розамунда смогла уяснить, сводилось к следующему: очень высокая температура несомненно может заставить некоторых людей потерять присутствие духа и творить всякие глупости, но никогда она не может оказать подобного действия на Карлотту. Последовавшее подробное перечисление замечательных качеств Карлотты, которыми объяснялся сей удивительный факт, свело на нет всякую надежду вытянуть из нее хоть что-нибудь еще. В конце концов зов «выводка» (возможно, в сочетании с крепнущей уверенностью, что Розамунда вовсе не собирается приглашать ее на ужин) вынудил Карлотту отбыть восвояси.

Глава XV

Закрыв дверь за Карлоттой, Розамунда медленно вернулась в гостиную. А ведь получается, что остаток вечера она проведет в одиночестве. Джефри сказал, что придет поздно, это значит — очень поздно, иначе он не стал бы затевать такой возни со звонками и поручениями. И Питера до сих пор нет, вероятно, закатился куда-нибудь с кучей друзей сразу после репетиции. Скоро позвонит — или не позвонит, — чтобы сообщить, что вернется — или не вернется — к ужину, что потом собирается еще куда-то, а может, и не собирается. В том, что касается Питера, никакой уверенности нет и быть не может.

Розамунду перспектива побыть одной даже обрадовала. Начать с того, что теперь не нужно ломать голову по поводу риса и прочей ерунды. Если захочет, может просто пойти лечь в постель и проваляться весь вечер.

Но, удивительное дело, ложиться не хотелось. Напротив, ее охватило возбуждение, беспокойная жажда деятельности. Прежде всего — выбраться из этого дома. Вон отсюда — прочь от гнетущей тайны туфель и проклятой сумки Линди, от бесконечных телефонных звонков — пусть она на них и не отвечала — и от ее собственных бесполезных, тягостных размышлений. Она отправится на прогулку, вот что она сделает, а ко времени ее возвращения все, может быть, само уладится и станет по-старому.

Да, но куда пойти? Какая это глупость — гулять в одиночестве, не сравнить с вечерними променадами, которые они с Джефри раньше так любили. Розамунда нерешительно топталась на верхней ступеньке крыльца с идиотским ощущением, что из каждого окна на нее пялятся любопытные глаза. Идет гулять? Одна? А где же, спрашивается, ее муж? Воображаемые пересуды сновали вверх-вниз по темной улице — как зимние летучие мыши. На самом деле зимних летучих мышей не бывает, это летние создания и давно заснули на зиму, на все время долгих промозглых ночей.

Брр… Розамунда уже было шагнула назад в дом, но тут ее осенило.

Фудзи-горка. Вот отличный предлог для прогулки. Раз Эйлин, судя по темным окнам, еще не вернулась, прямой долг Розамунды — вывести пса погулять. То есть если он соизволит пойти с ней: кто знает, до чего может дойти их взаимная неприязнь.

Но нет, не таков был Фудзи-горка, чтобы позволить неприязни встать на пути его удовольствий. После целого дня в одиночестве, слегка скрашенном двумя коротенькими вылазками с миссис Доусон и банкой каких-то собачьих деликатесов, до которых, как заметила Розамунда, он и не дотронулся, Фудзи-горка милостиво дозволил пристегнуть поводок к ошейнику и сопроводить себя в декабрьскую мглу.

Медленно шли они по пустынным улицам. Теперь, вдали от постели, Розамунда поняла — возвращение сил и энергии оказалось иллюзией. Снова болит голова, просто раскалывается, и она уже устала. Далеко идти не стоит — только до железнодорожного моста за крикетной площадкой. А оттуда по лестнице, до огороженной дорожки вдоль путей, и — домой. Там нет машин, можно будет пустить Фудзи-горку побегать.

— Добрый вечер!

Незнакомый мужской голос из темноты заставил Розамунду подскочить: она никого не заметила поблизости.

— Добрый вечер, — настороженно ответила она, дергая Фудзи-горку за поводок, чтобы вместе пройти мимо незнакомца без задержки и с достоинством. Однако Фудзи-горка обнаружил в кирпичной стенке какой-то особенно духовитый угол и решительно не желал с ними разлучаться, пока не нанюхается всласть. Оставалось только стоять и ждать.

— Ведь это вы? — осведомился голос.

Довольно-таки бесполезный вопрос. Несколько секунд оба старательно пытались разглядеть в темноте лица друг друга. Знакомый голос… Розамунда рылась в памяти. И это лицо она уже где-то видела, бледное, угловатое юношеское лицо.

— Бэйзил! — воскликнула она. — Я вас сразу не узнала. Как поживаете? Вы к Ли…

Но Линди нет дома. Линди, может быть, в этот самый момент уже мертва. Розамунда в растерянности не знала, как закончить опрометчиво начатое предложение.

— Можно сказать — разузнать насчет Линди, — подсказал Бэйзил. — Слыхал, тут целый бенц. Эйлин поведала. Оказывается, она у нас храбрая девчушка. — Он удивленно покачал головой. — Думал, после того как мы с ней последний раз перегрызлись, она уж никогда больше не позвонит, ни за какой надобностью — кишка тонка. Она всегда была такой трусишкой, после каждой нашей стычки первый шаг всегда приходилось делать мне… Она вроде как повзрослела без…

Очевидно, Бэйзил мог бесконечно развивать эту несущественную и неуместную в данный момент тему, поэтому Розамунда безжалостно вернула его к сути дела:

— Да, мы все страшно беспокоимся о Линди. Никто представить не может, что случилось. У вас никаких новостей? Эйлин что-нибудь узнала?

— Не-а. Я так, на всякий случай, думал, может, есть нужда в сильных мужских руках или еще что. Может, чем помочь… — нерешительно закончил он.

Розамунда находила эти непредсказуемые переходы от развязности к почти детской неуверенности страшно трогательными. Понятно, почему Эйлин влюбилась в Бэйзила и почему не смогла с ним жить.

— По-моему, вы много чем можете помочь, — заверила его Розамунда. — Для начала — морально поддержать Эйлин. А потом, если Линди так и не появится, кто-то рано или поздно должен сообщить в полицию.

Она произнесла эти слова и тут же почувствовала неожиданный укол страха. На Бэйзила они, должно быть, произвели то же впечатление — он вздрогнул:

— В полицию? Зачем? Вы что, думаете?..

— Нет, конечно нет. — Кой черт дернул ее за язык. — Я просто хотела сказать, что если она по-прежнему не даст о себе знать… ну, мы же должны будем что-то предпринять.

Бэйзил, насупив брови, изучал поблескивающий под ногами асфальт. Вид у него был такой, словно в голове у него в эту минуту роилось множество запутанных мыслей и он их сортировал, разбирал, приводил в порядок, прежде чем отважиться снова заговорить.

Наконец он прервал молчание:

— Миссис Филдинг, думаю, нам с вами надо все обсудить до того, как я увижусь с Эйлин. Можно я вас немножко провожу? Расскажите все, что знаете. У вас же такое выгодное положение — прямо за забором.

Розамунда была не против, но после того, как она тщательно отсеяла собственные потаенные тревоги, мало что осталось рассказывать. Тогда она сама начала задавать вопросы:

— Скажите, вы ведь знаете Линди гораздо дольше нас, она что, такой человек, который походя способен совершать подобные безответственные поступки? Взять и исчезнуть ради смеха, потому что левая нога захотела? Спрашиваю, потому что это идея моего мужа. Он говорит, раз она сама такая беззаботная и невозмутимая, то, наверное, считает, что и все остальные точно такие же. Ей, может, он говорит, и в голову не пришло, что мы будем с ума сходить.

— Ваш муж так считает? Он что, в самом деле купился на все это? Нет, без дураков?

Что он имеет в виду? Очень уж смахивает на собственное мнение Розамунды о характере Линди. Хорошо бы он уточнил…

— Так в действительности она не такая? Вся эта беспечность и беззаботность — только наигрыш? Ох, послушать меня, так она законченная лицемерка!

— Точно. Потому что именно так вы о ней и думаете. Да это неважно. Кто такой, в конечном счете, лицемер? Человек, который прикидывается, что обладает всевозможными добрыми чувствами, каковых у него отроду не водилось. А что такому человеку делать, спрошу я вас? Ну нет у него этих чувств! Разве он в этом виноват? Что ж теперь поделаешь? Ну-ка, скажите — что?