Селина Катрин – Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2 (страница 2)
– Знаю, – отрезала я, не отрывая взгляда от панели.
После криосна когнитивные функции мозга заметно тормозят. Префронтальная кора будто в киселе. Первые десять минут гуманоид фактически находится в полукоме, и ещё некоторое время он сонный и дезориентированный. Согласно закону любого развитого Мира Федерации, серьёзные решения, которые требуют подписи гражданина, должны приниматься в ясном уме и без следов седативного воздействия.
Конечно же, «Фокс Клиникс» была далеко не самой белой и пушистой больницей в ФОМе, и я могла бы дать отмашку подправить документы потом задним числом, вот только простит ли мне это Матильда? А если она не придет в себя полностью? Если она скажет опускать его в воду, он потеряет лёгкие и навсегда сможет жить только под водой… Если потребует ещё одну процедуру орошения лёгких, а он всё же умрёт?
– У Корри меньше шансов с каждой секундой, – мрачно сообщил Оливер, сверяясь с показателями. – Если в течение восьми минут не поступит разрешение от законного опекуна…
– То мы потеряем восемь минут. А если подождём ещё тридцать – то некого будет спасать, – закончила я, глядя на скачущие графики на экране.
Решать что-то требовалось срочно. И что бы я ни решила – ответственность будет лежать на «Фокс Клиникс».
«Леди Фокс, я хочу, чтобы мои органы принадлежали вашей клинике и были использованы для того, что вы делаете. Без оглядки на этику ФОМа, на протоколы, на бюрократию. Я стар, Эстери. Если благодаря моему телу вы сможете продвинуть науку или изобрести новые методы лечения, то это было бы для меня высшей наградой», – всплыло в голове.
– Готовьте операционную, – громко скомандовала я.
– Но у нас нет донора! – запальчиво воскликнул Джорджио.
Оливер же посмотрел во все глаза и покачал головой:
– Не-е-ет… Эстери, нельзя!
– Нужно попробовать.
– Но он же старый… Его лёгкие слишком огромные! – возмутился Оливер.
– Ксаттарийская деструкция тканей, – ответила я и вновь повторила громче, одновременно ища взглядом упаковку со стерильными штанами, рубашкой и халатом. – Олли, ты будешь ассистировать. За работу!
В палату прибежали сразу три медбрата, разблокировали гравитационную подушку у койки Корри и аккуратно вместе с подключенными компьютерами повезли мальчика в соседнее помещение. Я, не стесняясь сотрудников, принялась переодеваться, тем более в этой палате даже имелась раковина. Все быстро-быстро зашевелились. Медперсонал на этаже сам собой рассосался, Софи побежала делать отметки в системе о планируемой операции и звать анестезиолога, Оливер принялся снимать одежду и тоже тщательно мыть три пары рук.
Один Джорджио стоял по центру палаты – там, где ещё недавно находился Корри, – и возмущённо пыхтел.
– Нет, ну кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?!
Оливер бросил на меня косой взгляд, безмолвно спрашивая, как Джорджио вообще у нас работает. Я невыразительно пожала плечами.
«То, что он ничего не понимает в некоторых расах, не означает, что он плохой хирург. Просто пока опыт небольшой».
Оливер шумно вздохнул и на очередную тираду второго дока всё же ответил:
– К нам ночью поступило тело миттара. Его мозг отказал накануне, но органы в целости и сохранности…
– Вы собираетесь сделать долевую трансплантацию от взрослого миттара?! – с визгом перебил Джорджио. – Ну нет, я умываю руки! Это убийство мальчишки! Лучше бы вы его в воду опустили, так лишился бы лёгких, но хотя бы остался в живых! Всем известно, что лёгкие связаны с жабрами и несовершеннолетним миттарам нельзя делать частичную пересадку, а развитые просто не вместятся в эту тощую грудь!
– Ксаттарийская деструкция тканей, госпожа Фокс сказала же, – терпеливо повторил Оливер моё пояснение ранее.
– И что?! – почти как ребёнок капризно взвизгнул второй док. – Этого всё равно делать нельзя! Нужны детские лёгкие!
Я к этому моменту полностью закончила готовиться к операции и вышла из палаты, а потому услышала лишь обрывок диалога:
– Это означает, что миттар подавляющую часть жизни провёл в воде, а следовательно, у него недоразвитые лёгкие. Для Корри подходит.
– Но… но… вы же не станете ставить эксперименты?!
Это было последним, что донеслось до моего слуха. Понимала ли я, что это рискованно? Ещё как. Понимала ли, что в случае, если всё пойдёт не так, при отторжении лёгких мы можем даже не успеть переложить Корри в аквариум? Разумеется. Но также я понимала и то, что если не попытаюсь сохранить ему вторую систему дыхания, то мальчик навсегда станет инвалидом: он больше не сможет ходить по земле, играть в футбол, громко смеяться и разговаривать с понравившейся ему девушкой.
Жизнь Корри навсегда станет похожей на жизнь тех, кто добровольно берёт обет молчания и уходит в подводные отшельники: ни речи, ни смеха, ни привычных прогулок по улицам. Вода станет его единственным домом, его воздухом и клеткой. В лучшем случае его ждёт немедленный переезд в один из затопленных полузаброшенных городов на Миттарии. В худшем – он окажется заперт в коробке с водой на пять или десять квадратных метров и лампой дневного света для водорослей.
Жизнь ли это? Не уверена. Если у Корри есть шанс, пускай даже мизерный и чудовищно рискованный, – я обязана его реализовать. В конце концов, у меня самой есть дочь, которой я не пожелала бы такой участи.
А дальше – я вошла в операционную и отгородилась от всего на свете.
Всё исчезло: мысли о ненавистном Кассиане Монфлёре, страх за Лею, усталость от вторых суток на ногах. Я превратилась в хирурга, которым работала до того, как стать владелицей «Фокс Клиникс».
Операционная ярко светилась, белые лампы заливали равномерным светом всего пациента. Анестезиолог уже сделал своё дело и складывал инструменты на отдельный стол. Скальпель лёг в руку как родной. Я сделала первый надрез и увидела внутреннюю анатомию словно карту. Каждый миллиметр – как созвездие. Каждый сосуд – как траектория полёта. Я двигалась по ним точно, выверенно, без пауз.
– Оливер, следи за клапанами. Малейшее отклонение – и он захлебнётся даже на аппарате.
– Понял, госпожа Фокс. Давление стабильно. Сердце держится.
Мы работали как единый организм, слаженно, бесшумно. Пожилой донор, Вэл’Массар, оказался прав – несмотря на болезнь, его лёгкие были почти идеальны. Они оказались некрупными, чуть сжатыми, совсем как у подростка. Я вырезала их аккуратно, отсекая каждый капилляр с тихой благодарностью и уважением, ведь у старика была своя последняя миссия – подарить дыхание будущему.
– Подготовка донорских лёгких завершена, установка системы увлажнения на жабры, – комментировал Оливер под запись.
Пот стекал по виску. Медсестра его вытирала.
– Ставим ретрактор…
– Дренаж, скорее!
– Сосудистый степлер…
– Зашиваем.
Где-то вдалеке за плотным слоем дверей из пентапластмассы был слышен шум и гам, но я не отвлекалась. Шов, ещё один шов. Оливер помогал и контролировал, медсёстры крутились тут же. Последний стежок.
Я отложила инструмент на металлический поднос и посмотрела на бледного Корри.
– Теперь либо вышло, либо нет, – пробормотала себе под нос.
Запоздало навалился страх. А вдруг не получится? А вдруг я сейчас убила Корри? Друг поймал мою руку и одобряюще сжал ладонь. За что я была благодарна Оливеру, так это за то, что всегда меня поддерживал. На любой операции он был идеальным напарником, на которого всегда можно положиться. И да, среди всех окружавших меня мужчин он был единственным, в чьих словах и действиях я никогда не чувствовала сексуального подтекста.
– Будим, – взволнованно скомандовала.
Трубки убрали, анестезиолог что-то быстро нахимичил на подключённом компьютере… Секунда, другая, третья. Самые страшные мгновения операции – не когда шьёшь, не когда кровь заливает стол, а когда ждёшь: примет ли тело новый орган, запустится ли он?
Маленькая грудная клетка дрогнула. Лёгкие… взялись! Жабры – затрепетали. Аппарат показал первый настоящий вдох.
– Он дышит, – восхищённо прошептал Оливер. – По-настоящему дышит! Эстери, ты великолепна!
И только сейчас на меня навалилось понимание: «Получилось!» Ура! У меня получилось!
Ресницы Корри дрогнули, очень медленно он поднял их и сфокусировал зрение на нас с Оливером.
– Ты будешь жить, малыш, – ответила я прежде, чем услышала его вопрос.
Корри пока ещё совсем слабо улыбнулся.
Позади что-то громыхнуло, послышались крики «туда нельзя, там ещё оперируют!» и «я посмотрю на вас, когда ваш ребёнок при смерти будет!», а затем в палату ворвалась Матильда. Миттарка обвела взглядом всех доков в халате и тут же бросилась к Корри. Охранники на входе хотели было выволочь родственницу, но я сделала знак, что всё в порядке.
Матильда приникла к мальчишке, стараясь не задеть катетеры и провода, и тихо всхлипывала от переполняющих облегчения и радости. Её синие губы шевелились, будто она молилась и благодарила всех богов сразу, а жабры взволнованно топорщились. Корри слабо потянулся рукой к бабушке.
Я посмотрела на них и вдруг поняла, что с трудом держусь на ногах.
Как будто на плечи внезапно обрушилась гравиплатформа. Глаза чесались от сухости, кожа ощущалась чужой и натянутой. Казалось, если я сейчас закрою глаза – то засну прямо стоя.
– Сколько времени? – спросила в пространство.
– Половина девятого утра, – ответил Оливер, глядя на часы.