Селестина Даро – Песнь Эридана. Свет во тьме (страница 1)
Селестина Даро
Песнь Эридана. Свет во тьме
Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми, случайны.
Мэрилин Мэнсон
Часть 1. Их запреты
Глава 1
Я не могла больше этого терпеть. Отец в который раз перегнул палку. И это в такой день! В мой день рожденья!
Я была вне себя от злости и еле дождалась, пока он соберется на работу. Закинув на плечи заранее собранный рюкзак, который уже ждал своего часа, я взяла велосипед и гордо выехала из Феникса в сторону Эшленда. Может быть, мне хватит сил крутить педали до самого Национального памятника Каскад-Сискию. Каким отбитым станет за эти четыре часа мое мягкое место я не хотела даже думать.
Мне просто нужно было выпустить пар. Отмечу свой день рождения в полном одиночестве в горах. Все равно на вечеринку собираются прийти только Эмма и Уильям.
Нет, отец не бил меня или что там ещё бывает. Я скривилась от таких мыслей, посетивших меня. Но он запрещал нам с Лиамом все, что касалось музыки. Мы не могли ходить в музыкальный класс, не могли играть в группе, да что уж там, не могли даже напевать себе под нос!
Пока я была маленькой, я принимала этот запрет как должное. Но чем дальше продвигалась стрелка на моих личных часах, тем труднее мне было с этим мириться. Особенно, когда вокруг все пело.
Я видела различия. Весь мир вокруг словно издевался надо мной: друзья в школе создавали музыкальные группы, ходили в клубы, давали мне послушать новые хиты.
Но я, вероятно, и дальше терпела бы, если бы сегодня, в нашей словесной перепалке отец не обмолвился вскользь о том, что запрет на музыку связан с моей матерью. Конечно же, я сразу взвинтилась. О двух вещах в нашей семье запрещалось говорить: о музыке и о моей матери.
Все, что мы с Лиамом знали о ней, так это то, что после рождения моего младшего брата она умерла. Долгое время отец прятал наши свидетельства о рождении, и мы не знали даже ее имени. До сегодняшнего дня. А теперь я знаю, что ее звали Элизабет.
Я не нарушала запреты отца ни разу за восемнадцать лет. Старалась быть хорошей дочерью. Но я никак не могу понять – почему? Почему он никогда не говорил с нами о ней? Почему у нас нет ни одной ее фотографии? Почему отец просто молчал, когда мы с Лиамом задавали, очень-очень редко, вопросы о ней? Все это терзало меня изнутри.
Все во мне кипело, я была так зла, что даже не заметила, как проехала Талент.
Зимой в Орегоне иногда выпадал снег и быстро таял, но чаще, начиная с конца октября и до конца апреля, Феникс и ближайшие к нему города по погоде напоминали Лондон: дожди и пасмурное небо.
Я почувствовала, как в моем теле потихоньку нарастает жар. Кости ломило. Только этого не хватало. Надо же было выбрать именно этот день! Неужели я успела заболеть меньше, чем за полчаса езды? Я покачала головой. Вероятность того, что я смогу успокоиться в горах, таяла на глазах. Но мне необходима была передышка. Я стала крутить педали быстрее. Я надеялась, что смогу увидеть там немного больше снега, чем здесь.
Дождь усилился, и я разрешила себе немного отдохнуть, когда увидела вывеску «У Руби». В животе урчало, жар разгорался, вдобавок ко всему меня начало трясти как осиновый лист на ветру. Я зашла внутрь и сразу же обратила внимание на черную меловую доску «Добро пожаловать к «Руби»», на которой было вывешено меню. Мои губы скривились сами собой, когда посреди доски на третьей строке я увидела надпись «Венди буррито». Я терпеть не могла это имя. «Венди» – так меня называл отец. Но мне нравилось исключительно Лав. Или, на крайний случай, но не для всех, – Ви. Или пусть вообще не сокращают! Называя, как есть – Лаванда. Но только не Венди, пожалуйста.
Я взяла горячий какао и лепешку с фалафелем. Если я заболела, то, наверное, не стоит пить холодные напитки. Сделав пару глотков какао, я поняла, что совершила ошибку. Все мое тело горело. Наоборот, мне срочно нужно было выпить чего-то, что меня охладит. И этим чем-то стала диетическая кола.
Быстро перекусив, я вышла, осознавая, что вся моя решимость посмотреть на горы под этим дождем растворяется с каждой минутой. Боясь совсем раскиснуть в тепле, я решила не останавливаться в кафе надолго.
Проезжая по Эшленду, я пыталась бороться с собой. Я ни разу не пела за восемнадцать лет, и сейчас мне сложно было просто открыть рот и начать петь во все горло. Дело было не только в банальном стеснении, но и в нем тоже.
Однако, когда я выехала из Эшленда, несмотря на усталость, температуру, и, вероятно, болезнь, – вдохновение, скопившееся за все эти годы выплеснулось из меня, и я начала пропевать все те хиты, которые мне давала послушать Эмма Ортиз, моя лучшая подруга. Она знала о запрете моего отца, но все равно тайком подсовывала мне свой айпод нано.
Мой телефон завибрировал. Долго ждать не пришлось.
Черт. Я забыла написать Эмме, чтобы она отмазала меня по всем фронтам.
Черт! И где он может быть? Вдруг мой-типа-парень заболел, а я даже не знаю об этом? Или готовит мне сюрприз ко дню рождения? «Типа парень» – потому что, когда ты в настоящих отношениях, тебя целуют, в том числе, по-настоящему, и случается разное, побольше, чем просто поцелуи. Сегодня мне исполнилось восемнадцать, и об этом «побольше» я могла, видимо, только мечтать. Потому что Уильям даже ни разу не поцеловал меня. Эта его вечная песня: «Куда нам торопиться?», «Твой отец меня убьет», «Сначала нужно оформить наши отношения». Какие отношения? Которых нет? Ну ладно, я перегнула, они все же есть – дружеские. Но дружеские отношения государство не регистрирует.
Если честно, я даже не знаю, что чувствую к Уильяму. Он красивый: высокий парень, телосложением похожий на самого Апполона, с золотистыми кудрями и ямочками на верхней части щек, которые появляются почти под самыми глазами, когда улыбается. Он единственный парень, которого одобрил мой отец. Наверное, как раз из-за вечного «куда нам торопиться» и отсутствия этого самого, о чем мне остается только мечтать.
Многие девчонки в школе не понимают, что такого нашел во мне Уильям, что предложил встречаться именно мне, а не им. Я рыжая, мелкая, обожаю синие клетчатые фланелевые рубашки (особенно с капюшоном) в цвет моих глаз и джинсы. Я не так популярна, как Уильям. Скорее, невидимка. Одним словом – он мне не ровня. Даже мне порой непонятно, почему он нянчится со мной.
В какой-то момент шоссе начало казаться бесконечным. Солнце все чаще выглядывало из-за туч и ослепляло. Я пожалела, что мне не хватило ума положить в рюкзак жаропонижающие таблетки. Или у меня все же осталась парочка? Температура не хотела снижаться, несмотря на прохладу, стоящую в воздухе.
Когда мимо меня проехал школьный автобус, я удивилась: не время для него. Но потом поняла, что это экскурсионный, и продолжила предаваться раздумьям, периодически останавливаясь, чтобы свериться с картой. Сейчас по автомагистрали ехало не так много машин, и идеальная велосипедная дорожка радовала меня. Сосны и ели вставали справа все более высокой стеной. После одного из поворотов солнце стало таким ярким, что я пожалела, что не надела темные очки. А ещё мне показалось, что несмотря на то, что был декабрь, на небе появилась радуга. Или даже радужный купол? Ну вот, кажется мне совсем плохо. Я, видимо, брежу от температуры.
А ещё я насчитала уже четыре машины с номером, в котором были три семерки в ряд. Эта цифра меня преследует. Во всем, что связано со мной всегда есть семерка. И это, в прямом смысле, началось с моего рождения. Я родилась седьмого декабря. Мы живем на Колвер Роад четыре один два семь. Номер моего шкафчика в школе – семнадцать. И, кстати, сегодня как раз мой день рожденья.
Через некоторое время, когда ноги уже начали наливаться свинцом, я поняла, что ехать по автомагистрали пять было плохой идеей, и свернула обратно в Эшленд, чтобы потом выехать на знаменитое шестьдесят шестое шоссе. Я проехала небольшое ранчо, летную школу, обогнула часть Эмигрантского озера и уже подъезжала к институту Селберга, когда вдруг начался сильный ливень.
И тогда меня осенило: я ехала сюда именно ради этого момента. Какая-то непреодолимая мистическая тяга заставила меня оставить велосипед у обочины и пойти сквозь еловый лес к озеру. Вот он мой шанс – совершить что-то абсолютно сумасбродное, дикое, выходящее за рамки этих вечных дурацких правил.
Я на секунду замерла, любуясь соснами и елями вокруг. Недавно выпавший снег таял на глазах. Я рассмеялась и подставила лицо каплям дождя. Я прыгала и кружилась совсем как маленькая, раскинув руки в стороны. А затем, наконец, вдохнув полной грудью свежего зимнего воздуха, напоенного ароматами орегонской хвои, запела в полный голос: