Седрик Сапен-Дефур – Где падают звезды (страница 4)

Вчера срочно нужно было дренировать твой мозг, под твердой мозговой оболочкой собралась кровь. Эта утечка крови произошла, когда тебя спустили с вертолета, сразу после полного сканирования тела. Твоя жизнь висела на волоске, и они успели в последнюю минуту, иначе мозг утонул бы в хаосе команд, и следом твое сердце перестало бы биться и бороться. В итоге все было бы кончено. Когда человек уходит из жизни, именно сердцу предстоит погасить свет. В горах, как сказали мне потом спасатели, не хватило всего нескольких секунд, чтобы тебя восстановить. Вчера вечером мне говорили, что именно ночные часы станут решающими. Ты делаешь большие успехи. Давай помечтаем, чтобы сегодня те, кто говорит со мной о тебе, отсчитывали наше будущее днями. Марта подтвердила моему брату, что сегодня тебе сделают операцию на позвоночнике, если сочтут целесообразным и полезным. Винсент сказал мне, что получит новую информацию в течение дня, у него там как бы кризисный штаб и готов план на экстренный случай. Он также сказал, что любит меня и что мы ничего не потеряем, если будем говорить это в спокойные времена.

В 7 утра я звоню в отделение интенсивной терапии.

Я глубоко дышу, напоминаю себе о праве быть оптимистом и дважды слушаю песню группы Queen – It’s a Hard Life, потому что она одновременно и нежная, и мощная. Думаю, именно так и судят об интенсивности произведения: по возможности, в зависимости от того, чего требует жизнь, регулировать силу ветра. Sono il marito della donna francese[11]. Дама отвечает мне на прекрасном французском. Обычно я бы обиделся, что со мной говорят по-французски после стольких усилий по корректировке акцента, но здесь мне наплевать, мне на многое будет плевать. Она сообщает мне, что ты пережила эту ночь и что они снизили дозу препаратов для седации. Чтобы посмотреть, как ты отреагируешь. Ты приоткрыла глаза. Я не знаю, хорошие это новости или нет, и не спрашиваю, мне хочется задавать только те вопросы, ответы на которые я уже написал. Со вчерашнего дня из-за огромного количества нюансов я больше не знаю, на чьей они стороне: друзья или враги. Можно всю жизнь формировать убеждения, а потом в результате одного потрясения ты больше не осмеливаешься к ним подступиться. Одно я знаю наверняка: если это произойдет, я хочу быть рядом, когда ты в первый раз выглянешь за пределы себя.

Утром хирурги изучат последние снимки твоего позвоночника (в разговоре с братом я назвал это «картографиями») и решат, целесообразно ли тебя оперировать. Твой третий поясничный позвонок, L3, – фрагменты пазла, самые острые части которого рассекли спинной мозг. Позвонки выше, L1, L2, и ниже, L4, L5, тоже сломаны. Если и остались какие-нибудь нервные волокна, они раздроблены ударом, придавлены, и их необходимо срочно освободить. Марта объяснила нам это серьезными словами, которые пугают не меньше, чем вселяют надежду: артродез и декомпрессия. Дама по телефону говорит мне, что сейчас, во время разговора со мной, она смотрит на тебя, и ты выглядишь спокойной. Она добавляет, что твое сердце бьется размеренно и неторопливо. Вчера твой пульс был частым и переменчивым.

– Вы можете сказать ей, что я жив?

– Да, я сделаю это, перезвоните сегодня днем.

Я заканчиваю разговор и плачу. Слезы текут рекой. Мое тело – фабрика слез: заказы, мешки с сырьем, производство, транспортировка, доставка, выставление счета. Я чувствую, как они подступают, щиплют в носу, подготавливают глаза, согревая их, ждут, когда падут стены и хлынут они. Слезы не иссякают, и ты говоришь себе, что будешь плакать всю жизнь, а если захочешь перестать плакать, придется перестать жить. Потом они редеют, прекращаются, а затем возвращаются.

Мне вдруг требуется свет, толпы людей, чтобы почувствовать себя частью движущегося мира. И быть ближе к тебе. Я выбираюсь из фургона. В холле больницы есть бар, он похож на все больничные бары: здесь можно выпить, поесть, купить местные газеты и китайские игрушки. Я иду туда долгими обходными путями, заказываю кофе и апельсиновый сок, настоящий. Свежевыжатые апельсины – это вкусно, это яркий и солнечный завтрак, который позволяешь себе в свободное время. Даже просто произнося его название spremuta d’arancia[12], ты заказываешь себе порцию веселья и радости. Я выбираю столик, который станет моим. Потом еще один кофе. Мне хотелось людей и движухи, и это я нахожу здесь; здесь кипит жизнь, и все в этом муравейнике движутся отлаженно и плавно, избегая столкновений. Спешащие медработники, терпеливые родственники, некоторые с окаменевшим взглядом, другие успокоившиеся, одинокие больные, выходящие покурить или погреться на солнышке, курьеры, санитары, смех, сомнения, страх, равнодушие и внимание, компании и одиночество. Здесь есть все, что есть в нашей жизни хрупкого, глупого и прекрасного.

Я выхожу из бара около девяти утра, а хотел бы, чтобы было пять часов вечера. То я начинаю все делать быстро, чтобы поскорее приблизиться к тебе, то мне нужно заполнить каждую бесконечную минуту. Что бы я ни выбрал, я ошибаюсь с темпом.

Я иду в ближайший супермаркет, покупаю там органический табуле и бросаю его в фургон. Я возвращаюсь за шоколадным йогуртом, тело требует шоколада. Я вернусь туда за чем-то еще, о чем я правильно сделал, что не подумал раньше.

Затем мучительные телефонные звонки, тихие шаги и пристальный взгляд на телефон. Мне кажется, что он вибрирует при каждом толчке, от полета певчей птицы или от ветра на травинке.

В эти бесконечные часы у меня появилась новая спутница: боль. Она голодна, и ее ничто не радует, не удовлетворяет. Она органична и поддается определению: это клубок из удушья, тошноты и удара под дых, она находится точно в центре, на уровне живота, и мигрирует по своей прихоти, к голове, которую сотрясает, или к ногам, которые рассекает. Она состоит из всего понемногу: ужаса, недостатка, возможного конца, бессилия, одиночества, вины и других удобрений, скрытых, незамеченных и грядущих. Сейчас не время препарировать эту черную смолу, у нее будет время сто раз сменить рецепт. Пока я ее принимаю… а что еще делать? Бежать от боли невозможно, она всегда угадывает, где я прячусь, борьба с ней иллюзорна. Мы учимся друг друга узнавать, мы приспосабливаемся, мы притираемся.

С другой стороны, есть кое-что еще, что я четко определил и чего мне следует остерегаться. Это не сама боль, а тот, кто ее разжигает. Этот мех находится в продолжении вчерашнего дня, перетекая в сегодняшний. Как только я думаю об их маловероятном соединении, это становится серьезным ударом по углям отчаяния. Вчера мы смеялись и давали друг другу обещания; а несколько часов спустя мы уже порознь, разлучены, сломлены телом или духом и без особых перспектив. Обычно все дни похожи и следуют один за другим; здесь же дверь захлопнулась, и ничто в движении воздуха этого не предвещало. У меня не было времени подготовиться к разрыву. И все же, как бы мне ни хотелось думать о вчерашнем дне, я нашел бы в нем убежище и тысячу причин для надежды. Но как только я решаюсь в него погрузиться, это как соль на рану.

Умереть можно в один момент. Жизнь так долго строится, что невозможно представить, как она прекратится одним жестом, одним движением.

Я съел половину органического табуле. Четверть по желанию, остальное – по привычке. Я жевал, чтобы продолжать что-то делать.

Около трех часов дня я увидел припаркованный рядом с нашим фургон Себа. В этом фургоне мы тоже раскладывали карты, ели финансье[13] и смеялись. Они здесь. Они ехали всю ночь и часть дня. Они сидят на земле в тени и меня не видят, а я их вижу. У меня есть это преимущество, которое называется истиной. Они держатся друг от друга на расстоянии, не разговаривают, сидят, встают и снова садятся, опустив головы и часто обхватив их руками, каждый погруженный в свое горе. Они грустят. Когда они меня увидят, они сплотятся, подойдут, посмотрят в лицо, они будут вести себя так, словно все в порядке, они будут делать это для меня, если потребуется, они будут улыбаться, но я видел в глубине у них горе и страх, и я виню себя за то, что обременяю их этим.

Я подхожу ближе. Они колеблются, подойти ко мне или меня подождать, Сильвен выходит вперед. Я плачу в его объятиях, потом реву в объятиях Соф, потом снова рыдаю в объятиях Себа, потому что каждый из них знает тебя. Внутри нас есть целый карман, способный вместить слезы иного рода, нежели одинокие рыдания. Эти слезы молчат, уступая дорогу другим, и вырываются наружу лишь тогда, когда рядом возникает любимое плечо и сердце чувствует, что ему позволено раскрыться. Слезы текут судорожно и похожи на спазмы.

Затем тишина. Густая, плотная. Говорить о серьезном было бы слишком серьезно, а о бесполезном – слишком бесполезно. Я сажусь в фургон, мое измученное тело обмякает, давившая на живот тяжесть опускается к пяткам. Это ваш первый дар, друзья мои: передышка.

Я нарушаю это молчание и говорю о несчастном случае. Безусловно, мне это нужно. Я обращаюсь к Себу, он инструктор по парапланеризму. Он меня сначала обучал, а уже потом между нами возникла дружба. На мгновение я становлюсь холодным и отстраненным: это единственный доступный мне способ впервые освободиться и рассказать о несчастном случае. Я выплевываю эту историю не задумываясь. Себ задает мне пару вопросов, элегантно дистанцируясь от возможной ошибки, и, как человек с большим сердцем, старается не склоняться ни к какой версии.