Сэбайн Бэринг-Гулд – Книга оборотней (страница 23)
Человеческий ум на заре мира мало чем отличался от разума животных, а потому не следует удивляться, что наши предки были не в состоянии отличать инстинкт от интеллекта. Не умея осмыслить это различие, древние верили в метемпсихоз.
Но человек видел в животном собственное подобие, не только используя силу воображения, но и в действительности наблюдая у животных поведение, повадки, желания, муки и страдания такие же, как у людей, что приводило к естественному выводу о том, что у животных есть душа, подобная человеческой. Отсюда в человеке возникало ощущение родства с животными, и он, не мудрствуя лукаво и невзирая на явные различия, наделял животных всеми человеческими свойствами, включая сознание. Человек полагал, что животными движут те же побуждения, что они подчиняются тем же правилам чести и предрассудкам: чем выше стояло животное на лестнице развития, тем охотнее оно воспринималось как равное человеку. Примечательным примером такого отношения может служить сага о Финнбоги{94} (песнь XI):
«Теперь надо о Финнбоги сказать. Еще раньше, с вечера, когда все спали, встал он и взял свое оружие; идет он по следам, которые ведут его к берлоге. Такова была отвага его, что шел он пятясь и держался следов, пока не достиг берлоги. Видит он, лежит там медведь, смяв под себя барана, и высасывает его кровь. Тогда взговорил Финнбоги:
— Подымайся-ка ты, медведина, и выходи со мной побороться; это получше будет, чем лежать на этом барашке.
Медведь поднялся, посмотрел на него и улегся наземь. Взговорил Финнбоги:
— Если тебе кажется, что я слишком вооружен, можно этому горю пособить. — Снял он с себя шлем, забросил щит и сказал: — Вставай же теперь, если осмеливаешься.
Медведь уселся и покачал головой; засим он опять улегся. Тогда сказал Финнбоги:
— Вижу я, что ты хочешь, чтобы мы оба были при равном оружии. — Отбросил он от себя меч и сказал: — Пусть будет так, как ты хочешь; вставай только, если сердце у тебя, как и следует ждать, получше, чем в этом зверьке, что из самых трусливых.
Поднялся медведь; дыбом взъерошилась на нем шерсть, и громко заревел он; бросился он на Финнбоги» («Сага о Финнбоги Сильном»).
Обратимся теперь к мифу осаджей{95}, записанному Джеймсом А. Джоунсом и опубликованному в книге «Предания североамериканских индейцев»{96}. По этому преданию можно судить, насколько расплывчато представление первобытного ума о различии между инстинктом и сознанием, когда человек, живущий в лесу, не видит разницы между собой и животным.
«Воин-осадж выбирал себе жену: ему понравились опрятность и сообразительность бобров. Он отправился в жилище бобров, чтобы попросить у них девушку в жены. В углу хижины сидела женщина из рода бобров, расчесывая волосы бобрятам, и, когда малыши шалили, раздавала им звонкие затрещины. Вождь бобров шепотом объяснил гостю, что эта женщина — его вторая жена и она всегда сильно сердится, если надо заняться делом, вместо того чтобы болтать с соседками. Вождь сказал, что малыши — это их дети, а девушка, которая заставила их потереться носами в знак примирения, — это его старшая дочь от первой жены. Затем он громко обратился к жене:
— Жена, что у нас на обед? Наш гость явно проголодался: видишь, он побледнел, глаза у него потускнели, и ступает он тяжко, как лось.
Она ничего не сказала ему в ответ, потому что в этот день была не в настроении, но воскликнула что-то, и в хижину вошла неряшливая на вид бобриха.
— Ступай, — велела ей жена вождя, — и принеси гостю чего-нибудь поесть.
Неряха вышла через низкую дверцу в соседнее помещение и вскоре вернулась с большими кусками ивовой коры, бросив ее под ноги вождю и его гостю. Вождь бобров принялся жевать кору, а воин-осадж притворился, что тоже ест. Они повели между собой неспешный разговор о самых разных делах, главным образом о войнах между бобрами и выдрами и о том, как бобры постоянно побеждают противников. Вождь рассказал нашему предку о том, как бобры валят большие деревья и доставляют их к тем местам, где намереваются построить плотину; как они ставят бревна для постройки жилищ и как обмазывают их глиной, чтобы влага не проникала внутрь. Потом он перешел к рассказу о том, чем они занимаются, когда зарывают топор войны: тогда наступает мир и благоденствие и они любят собираться все вместе, отдыхая от трудов, и наслаждаются беседой, едой, купанием, игрой в кости и любовью. Все это время дочь вождя сидела, не сводя глаз с воина-осаджа и придвигаясь все ближе и ближе, пока не коснулась передней лапкой его руки. Потом она обняла его за шею и потерлась пушистой мордочкой о его щеку. В свою очередь, наш предок не только не остался равнодушным к ее ласкам, но, напротив, отвечал с должным усердием. При виде этого старый бобр отвернулся и предоставил им развлекаться, сколько душе угодно. Наконец он резко повернулся к ним, но девушка, догадавшись, что сейчас произойдет, притворилась смущенной и спряталась за спину матери. Тогда вождь сказал:
— Хватит попусту баловаться. Почему бы тебе не жениться на моей дочери? Она хорошо воспитана и трудолюбива. Она способна своим хвостом обмазать стенку глиной лучше любой другой девушки из нашей деревни. Да и большое дерево она подточит зубами за день, не в пример многим мужчинам нашего рода. В сообразительности ей тоже не откажешь: попробуй сыграть с ней в тарелку — и увидишь, кто победит. Что до опрятности, то взгляни только на ее юбку.
Наш предок ответил, что нисколько не сомневается в трудолюбии и опрятности девушки, равно как и в ее способности зубами подточить самое большое дерево и применить свой хвост с пользой для хозяйства, а потому он очень ее полюбил и захотел, чтобы она стала матерью его детей.
И дело было слажено».
Обе истории, одна из исландской саги, другая из фольклора североамериканских индейцев, со всей очевидностью показывают, насколько примитивный ум отождествляет душу человека с душой животного. Оба испытывают одинаковые чувства, а ведут себя по-разному только потому, что отличаются по телосложению. Души у них одинаковые, и различают их только внешние признаки.
Не только примитивные, но и многие развитые народы считают тело чем-то вроде одежды, покрывающей душу. Буддисты полагают, что личность воплощается исключительно в душе, а тело имеет к личности не больше отношения, нежели одежда, которую мы то снимаем, то надеваем. Человек — существо духовное, в тело он облекается лишь по обстоятельствам, хоть в человеческое, хоть в звериное. По мере того как дух возвышается, он воплощается во все более благородном теле. Сам Будда прошел все стадии воплощения: на одной из стадий он был зайцем, и благородство его души оказалось столь велико, что он принес себя в жертву, чтобы оказать гостеприимство Индре, который в облике дряхлого старца попросил у него приюта и пищи. Буддист почтительно относится к животным: в теле быка может обитать душа предка, а рядом может бежать на четырех лапах, лаять и вилять хвостом душа потомка. Когда буддист входит в транс, его душа покидает тело, оставляя его лежать, как будто сбрасывает одеяние из плоти, крови и костей, и возвращается, когда транс проходит. Однако в это верят не только буддисты, подобное представление распространено повсюду. Предполагается, что дух, или душа, заключен в теле, как в темнице, что тело — это всего лишь фонарь, в котором горит огонь души. При этом «бренное тело», как представляется, «угнетает душу», и та не может достигнуть совершенства, пока не покинет земную оболочку. Батлер{97} считает члены человеческого тела инструментами, предназначенными для того, чтобы, подобно оптической трубе или костылям, обеспечивать душе возможность видеть, слышать, передвигаться, а потому их утрата ни в коей мере не вредит нашей личности.
Покойный мистер Д. Холлоуэй, служащий Банка Англии, брат известного гравера, признавался, что однажды ночью, лежа в постели и мучась бессонницей, он сосредоточил свой взгляд на далекой прекрасной звезде, что светила сквозь окно, и внезапно почувствовал, как дух его покинул тело и воспарил. Но тут же, охваченный страхом за жену, которая может перепугаться, обнаружив рядом его мертвое тело, он пришел в себя и не без труда воссоединился с телом. Он описывал это событие как возвращение из света во тьму и утверждал, что, пока дух его витал в пространстве, он попеременно переходил из света во тьму и обратно, мысленно обращаясь то к звезде, то к жене. В мифах многих стран рассказывается об угнетении духа телом, а освобождение души рассматривается как избавление от «бремени» плоти. Вопрос о том, способна ли душа действовать и выражать себя вне тела, так же не подлежит сомнению для примитивного ума, как для нас вопрос о том, может ли огонь материализоваться вне парового котла и механизма. Но следует заметить, что только христианство приписывает телу то же достоинство, что и душе, и оставляет ему надежду на очищение и воскрешение, о чем не говорится ни в одной из известных мифологий.
Однако, невзирая на настоятельное свидетельство Святого Писания, широко распространенное убеждение в том, что душа томится в неволе тела до тех пор, пока связана с ним, очень схоже с представлениями буддизма.
Если наша душа — узница в клетке тела, как выразился поэт{98}, она может переместиться в другую клетку. Если тело — это одежда души, по утверждению буддистов, почему бы ей время от времени не менять одежду.